— Мой тюльпанчик…
Он всегда называл меня «мой тюльпанчик», прекрасно зная, что это сработает безотказно, да пребудет он в раю, и, когда по весне распускались дикие тюльпаны, Абдулхамид говорил: «Жена, пришли твои сестрички».
Я, конечно, размякла, а он спрашивает:
— Тюльпанчик мой, какие пять столпов ислама?
Я понимаю, к чему он клонит, и отвечаю:
— Когда ты не прав, всегда стараешься повернуть так, будто Аллах на твоей стороне.
Это его не сбивает.
— Милосердие, — говорит он, — не только в том, чтобы кидать куски нищим и делать пожертвования.
— Вот уж не думала, будто в том, чтобы прибавлять жене работы.
— Аллах вознаградит тебя в раю, — не сдается он.
— Ты меня так вымотаешь, что мне туда не добраться, — говорю я и все же иду взглянуть на Тамару.
Признаюсь, поначалу я сочувствовала Рустэм-бею. Представляете, какое несчастье: его отец отправился на хадж в Мекку, а в тот год все паломники заразились чумой, старик тоже подцепил и помер, потом его жена, а после один за другим их дети и вообще полгорода, а мы трясемся, потому как такого мора в наших краях еще не бывало, хотя подобное случается почти каждый год. Многие поправились, но богатейший в округе человек остался в огромном роскошном доме вдвоем с ручной куропаткой и чуть не сгинул от горя и одиночества, а потом взял и женился на холодной гордячке, которая даже в бане ни с кем не разговаривала и взяла в любовники известного злодея, что доказывает — Аллах богатства не чтит, хотя многие втайне радовались, есть у нас такие, кому неймется, им просто нож вострый, если кто-то живет получше ихнего.
Ну вот, опускаюсь на колени и сразу вижу, что Тамара жива и слезы у нее ручьем текут. Ни до, ни после я не видела, чтобы кто-нибудь так плакал — ни всхлипа, только слезы по щекам катятся, будто они сами по себе. Ну, я вытерла ей рукавом лицо, и сердце у меня размякло. Знаете, почему? Увидала я такую печаль на лице девушки, что и передать не могу. Абдулхамид спросил из-за двери, жива ли, а у меня горло перехватило, ну вы же меня знаете, я мягкая. Шепнула ей: «Пойду воды вскипячу», — пошла наверх, кликнула дочек и говорю:
— Надо дело сделать, только помните: она блудница, глядите у меня, не заразитесь блудом, иначе отвезу вас в Халеб и продам арабу с пятью женами, я не шучу.
Старшая дочка Хассеки, вы ее знаете, спрашивает:
— Мамочка, что такое «блудница»?
Будто не знает, а две другие девчонки хихикают в руку, я подбочениваюсь и стараюсь быть серьезной, но тоже улыбаюсь, и тут серьезу конец, и мы беремся за дело.
Для начала я говорю «Бисмилла аль-рахман аль-рахим», дескать, с Аллахом у нас лады, Хассеки приносит тюфяк, девчонки тащат лампы, веревки и занавеси — хотим выгородить уголок, чтобы Тамаре не пришлось любоваться кобылой и на нее чтоб никто не глазел, особенно Абдулхамид. Снимаем с нее одежду, ведь ее били камнями и пинали, а она лежит, и только слезы ручьем. Раздели мы ее, и у меня сердце сжалось — огромный кровоподтек на голове, да еще сломаны ребра и ключица. Дышать ей больно, только мы ее шевельнем, она скулит, как собака.
Я еще в бане заметила, какая Тамара красавица — маленькая, стройная, а грудки круглые, что твои гранаты; любая мамаша пожелала бы такую жену на радость своему сынку, и даже теперь, вся измордованная, она была хороша, отчего содеянное с ней казалось еще ужаснее.
Мы ее обтерли, промыли раны водкой (не подумайте, будто мы держим в доме спиртное, я послала Хассеки к Поликсене, жене Харитоса, одолжиться водкой у христиан ведь не зазорно, нам-то ее иметь не положено, хотя у некоторых есть, но только не в нашем доме) и постарались соединить ключицу, но как ее сложишь? Если ключица срослась неправильно, женщине до самой могилы и даже после ходить с одной грудью выше другой. Потом обмотали ей ребра и из трех шарфов соорудили этакую перевязь, чтобы у нее правая рука лежала на левом плече, и, к счастью, все у нас получилось, и Тамара довольно скоро пошла на поправку — ну, насколько возможно.
Одно нас поразило сильнее всего, и мы трясли головами, с тревогой думая о добрых жителях нашего города, хотя потом я уже не так удивлялась тому, что они творили друг с другом. Знаете, куда они пинали Тамару, пока она лежала в пыли на площади?
В грудь и причинное место, это ж надо, какие сволочи.
23. Убежище Тамары
Ходжа Абдулхамид сидел на скамеечке перед закутком Тамары, а за спиной у него хрупала соломой Нилёфер. Временами кобыла пыталась ухватить край перекинутого через плечо шерстяного плаща, и тогда имам, ласково укоряя, пихал ее в морду. Он не видел лица Тамары с вечера казни, решив, что так оно лучше. Не то чтобы ходжа придавал особое значение традиции носить покрывало — в селах никто лица не закрывал, иначе невозможно работать. В их городишке женщины занавешивались из тщеславия, желая показать, что ведут праздную жизнь. Абдулхамид привык к женским лицам в обрамлении удобных платков, которые предохраняли голову от пыли и оберегали волосы как нечто особенное, что дозволено видеть лишь мужу. Имам избегал смотреть на Тамару, потому что красота женщины пробуждала желание прикоснуться к ней, а неизбывная печаль в глазах тревожила, наполняя душу грустью. Вдобавок Тамара была не старше его дочери Хассеки, что после происшествия тоже вызывало беспокойные мысли.