Бескрылые птицы

Лейла скармливала своему господину кусочки барашка, припевая:

— Ешь, мой лев, ешь.

Чесночный дух наполнял голову и пьянил Рустэма. В промежутках между угощениями Лейла подавала бокалы воды с лимонным соком, чтобы ага прополоскал рот. Затем подносила стаканы с верблюжьим молоком, сдобренным медом и специями, и следила, чтобы все выпивалось до дна.

— Какой странный, удивительный вкус! — сказал Рустэм-бей.

Памук сидела поблизости, терпеливо дожидаясь, когда ей сбросят объедки.

Слуга принес небольшое глиняное блюдо и поднял крышку. Пар рассеялся, и Рустэм-бей воскликнул:

— Целая головка чеснока!

— Запеченная с шелухой в оливковом масле. — Лейла отломила зубок и выдавила сладкую мякоть из хрустящей золотистой кожицы на ломтик хлеба. — Ешь.

Отведав, Рустэм-бей покачал головой:

— Поразительно! У меня в жизни не было такого пира, даже на свадьбе!

— Ешь, — говорила Лейла. — Сластей не будет, вкус не перебьется. У нас только это. Ешь.

Когда Рустэм-бей, перепробовав все блюда, насытился, Лейла скрылась в кухне. Поставив маленький медный джезвэ на угли, она дождалась волшебного момента, когда поднявшаяся кофейная пенка вот-вот побежит через край, и сняла кофе с жаровни. Дала гуще осесть, снова поставила турку на угли и снова дождалась, когда поднимется пенка, и лишь после этого, осторожно налив кофе в чашечку, подала напиток Рустэм-бею. Слуга принес кальян и щипцы с угольком. Потягивая кофе, Рустэм вдыхал прохладный пьянящий дым с незнакомым насыщенным вкусом и будто плыл по волнам. Слуга поставил медный горшок с горячими угольками. Лейла достала из полотняного мешочка горсть чесночной шелухи и высыпала в горшок.

— Понюхай, — предложила она.

Рустэм-бей наклонился и уловил сильное, но тонкое и нежное благоухание. Он посмотрел на звезды и луну, на блуждающие огоньки свечей, потом взглянул на Лейлу, не спускавшую с него глаз.

— Все дни, что мне еще отпущены, — сказал Рустэм-бей, — я буду помнить эту ночь, пир, чудесные огоньки и твою несравненную красоту, ханым. Что может быть лучше? Остается только умереть.

— Я спою тебе. — Лейла хлопнула в ладоши, и слуга вынес лютню. Усевшись по-турецки на подушках, девушка подстроила инструмент и стала перебирать струны длинным медиатором, вырезанным из вишни. Из быстрых переборов, пауз и пассажей собралась чуть грустная мелодия, и Лейла запела, не сводя с Рустэма взгляда, словно гипнотизируя:

Мой лев, была ночь, и я поцеловала тебя.
Кто это видел?
Видели ночные звезды, и видела луна.
Луна поведала морю,
Море — веслу.
Весло — моряку.
Ты поцеловал меня,
И на твоих губах осталась моя помада.
Кто это видел?
Увидел орел и полетел
Искать столь красный цвет.
Он отыскал его
На губах принцессы.
Зажжем фонарь
И пойдем на берег.
Там волны высоки
И унесут нас в море.
Что из того?
Мы обернемся лодками,
И руки наши станут веслами.

— Спой что-нибудь печальное, — попросил Рустэм-бей. — Так много счастья в одну ночь, еще кто-нибудь сглазит.

Лейла провела по струнам, настроилась и запела низким от скорби голосом:

Когда подступит смерть,
Хочу лишь
Умереть я там,
Где родилась.
Жизнь тягостна,
Но нескончаема.

Лейла вдруг оборвала песню. Рустэм-бей взглянул на нее, она в ответ улыбнулась, но он спросил:

— Ты плачешь? У тебя на глазах слезы.

— Не могу сдержаться, это грустная песня. — Лейла отерла глаза рукавом. — Мне никогда не увидеть родины.

Потом она снова запела:

Где посадить тебя, красная роза?
На берегу?
Там сорвут моряки.
В горах?
Там холод убьет.
Я посажу тебя у мечети,
Я посажу тебя у церкви
Подле красивой святой гробницы,
Меж двух яблонь
И двух померанцев.
Пусть осыплют тебя
Их цветы и плоды,
Моя красная роза,
И сама я усну
Подле тебя.

Нежный голос Лейлы, полный страсти и печали, разносился над городом, отдаваясь эхом в развалинах ликийских гробниц, где на плитах лежал и слушал Пес.

— Смотри-ка, соловьи замолкли, — сказал Рустэм-бей.

Они помолчали. В городе женщины строгого нрава и суровые мужчины, все добрые мусульмане и христиане, сидя в комнатках, неодобрительно цокали языками:

— Прям не знаю, что случилось с нашим Рустэм-беем! Сначала привозит себе шлюху, а теперь она еще играет на лютне, как мужчина, и распевает. Позор! Так нельзя! Это неприлично! А мы должны сидеть и слушать? Куда катится мир?!