Али тащился сзади, жалко прикидываясь, будто занят, — метался от двери к двери, а потом взлетал по проулку, чтобы, сделав крюк, выйти ей навстречу, сгорая от желания и стыда. Филотея, не обращая на него никакого внимания, продолжала путь, словно Али вообще не существовало, но Ибрагим, как и многие другие, все замечал.
И потому однажды в бане жена Али Сафие плюхнулась на лавку подле Айсе, супруги ходжи Абдулхамида, и, многозначительно вздохнув, поздоровалась:
— Мир тебе, Айсе-эфендим.
— И тебе, — ответила Айсе, хотя в душе искренне желала обратного. Баня — священное место, считала она, где человек проникает в суть небытия; Айсе не терпела досужих разговоров в этом адском раю пара, мыльной пены и пота. И меньше всего ей хотелось говорить с Сафие, жившей с мужем, четырьмя детьми и ослицей в дупле здоровенного дерева и вдобавок обладавшей весьма непрезентабельной наружностью. Айсе нравилось разглядывать молоденьких толстушек с сияющими ляжками и бедрами, округлыми грудями и сверкающими карими глазами. Особенно ей нравилось смотреть на Лейлу-ханым, хоть та и была черкесской шлюхой. От хорошего житья Лейла становилась с каждым днем пухлее, а ее кожа глаже. Однако Айсе вовсе не нравились стареющие женщины с отвислыми грудями; здесь она, конечно, лицемерила и, как все ханжи, в последнюю очередь признала бы, что сама такая. Две не первой молодости женщины, одинаково обвислые, сидели рядышком в ошеломляющем пару, и Сафие изложила свою проблему.
Айсе удивленно выслушала и, тщетно отирая с лица пот, недоверчиво спросила:
— Ты серьезно? Хочешь, чтобы мой муж что-нибудь с этим сделал?
— Ну пожалуйста, Айсе-эфендим, попроси его переговорить с отцом Филотеи.
— Филотея не виновата, если твой муж одурел, — сказала Айсе. — И с какой стати Абдулхамид станет вмешиваться?
— Ну как ты не понимаешь, твой супруг уважаемый человек, и отец Филотеи его послушает. Ты не представляешь, что это такое! За две недели муж не принес ни куска льда. У нас ни гроша не осталось! А он все мотается за Филотеей. Я знаю, сама следила. Он околдованный.
— Ты следила за ним?
— А что еще остается несчастной женщине?
— Почему ты не поговоришь с матерью Филотеи? Ты же знаешь Поликсену?
— Мы не знакомы. Никогда не разговаривали. Она христианка, и они богаче нас.
— Никогда не разговаривали? Всю жизнь живете в одном городе и не разговаривали?
— Нужды не было, — горестно вздохнула Сафие. — Не знаю, как с ней и заговорить.
Айсе раздраженно закатила глаза:
— Ты что думаешь, если она христианка, так нос тебе откусит?
— Ну, они не такие, как мы.
— Не так уж они и отличаются. А мать — всегда мать. Хочешь, я с ней поговорю?
— Нет, пусть ходжа Абдулхамид поговорит с отцом. Ходжа мудрый, он знает, что сказать.
Айсе возмущенно ощетинилась:
— То есть я, по-твоему, не мудрая.
— Нет-нет, Айсе-эфендим! Я хочу, чтобы кто-то поговорил с отцом, он солиднее. Ты же не можешь с ним говорить, правда? Это неприлично.
Айсе сочла замечание разумным и после вечерней молитвы изложила проблему ходже Абдулхамиду. Она передала просьбу Сафие с долей презрительного сарказма, добавив:
— Вот еще выдумала! Просто курам на смех, хотя мое дело, конечно, маленькое, и меня не слушают.
Почтенный и благоразумный Абдулхамид и сам испытывал некоторый интимный дискомфорт при встречах с Филотеей, а потому проникся сутью вопроса гораздо глубже, нежели хотел показать жене. Ничто так не сеет раздор в мире, как девичья красота, чему свидетельством многие трагические истории.
И вот сложилась невероятная ситуация: Абдулхамиду пришлось встретиться в кофейне с Харитосом, отцом Филотеи, и завести негромкую беседу за рассеянной игрой в нарды. Эта игра — отражение жизни, она тоже состоит из расчета и везения, а удача, добрая или злая, приходит главным образом во второй половине партии. Харитос затягивался взятым на двоих кальяном, пил кофе и хмуро слушал, покручивая кончики усов.
Абдулхамид изложил суть затруднения, сочувственно выслушал горячее выступление Харитоса в защиту абсолютной невинности своей дочери и в заключение сказал: