— Отец, ты видел? — прошептал юноша, как только голос Иисуса оборвался. — Он смотрел прямо на меня.
Старец усмехнулся:
— Сынок, он смотрел сейчас на каждого. Не знаю, как отозвалась его притча в твоем сердце, но я расшифровал ее так: второе пришествие — это воля Всевышнего, уловившего критическое количество Света во Тьме, очищение плотных планов собственным присутствием, подобно матери, внимательно следящей за игрой своего чада и не вмешивающейся до того момента, когда оно, неразумное, готово прыгнуть в пылающий очаг. Второе пришествие Христа есть спасение душ, воплощенных от растворения во тьме.
— А первый укушенный плод? — растерянно пробормотал юноша.
Старик обратил взор к небу (сводчатому потолку ворот).
— Наказ Сыну своему был таков: нигде не притворяться Человеком, будучи по сути Богом, но становиться Человеком, «убирая» из себя Бога. Таким образом Отец Небесный с помощью Сына совершил схождение в «плоть Адама», прямое погружение света незащищенного (тонкой материи) во «тьму» (плотный план, темный по причине низких вибраций своей материи).
Иисус поднялся и стал пробираться сквозь толпу в Иерусалим.
— Как ты это делаешь? — крикнул ему вослед Дисмас, имея в виду «фокус» с костями.
— Я смиренно несу в гору то, что посеял, — обернулся Мессия.
— Свою бессмертную душу на Голгофу для «распятия», — прошептал на ухо сыну старик.
— Не задумываясь раздаю на пути то, что не принадлежит мне, — продолжил Иисус.
— Силу Отца Небесного, меняющую карму, — еле слышно прокомментировал старец.
— И обязательно вернусь, — чуть печально прозвучали последние слова человека, в народе величаемого Царем Иудеев. — Сыграть с тобой, Дисмас, в кости.
— Ты все слышал сам, сынок. — Старик, кряхтя, поднялся на ноги. — Пойдем и мы своей дорогой, как видишь, не так-то и легко быть человеком, даже Богу.
Шутовской колпак
Кто сотрясается от смеха на балу
Над шутками кривляки-дурака,
На собственном не замечает лбу
Следов от шутовского колпака.
Короли, по большей части своей, когда избавлены от необходимости воительствовать соседские земли, к слову сказать, пустынные и болотистые, высиживать на опостылевших пирах в окружении дворцовых недоумков или принимать согбенных послов, прячущих в своих черных плащах грамоты, а не менее черных сердцах проклятия, скучают, и притом весьма тяжело. Однообразие королевской жизни, протекающей в бесконечной роскоши, приправленной вседозволенностью и полагающейся высочайшим особам леностью, призваны сглаживать шуты, коих, в нашем конкретном случае, имелось числом двенадцать.
Ого, решите вы, да этакое представительство насмешников способно…
Да ни на что оно не способно, прерву я благородного читателя, ибо наш Король занимал седалище золоченого трона не первое десятилетие, а каждодневные шуточки, хоть и не единственного фигляра, повторялись уже не однократно — фантазия человека ограничена размерами Вселенной и степенью его сознания, тем паче что у шута оно придавлено колпаком.
За узкой бойницей, обтянутой мутным рыбьим пузырем, стояла серая дождевая пелена, крупные капли, собираясь в открытой пасти горгулью, с умопомрачительной точностью соблюдая интервалы отрыва, звонко барабанили по жестяному шлему стражника, стоящего прямо под окном, не давая Королю спокойно погрузиться в умиротворяющую дрему.
«Идиот, — подумал Король, — сделай шаг в сторону и все прекратится». Но тут же спохватился: указ, им же подписанный, строго-настрого запрещал любые шевеления на посту и карал нарушение смертной казнью через четвертование. «Жизнь сурова», — согласился он сам с собой, и капель по жестяной солдатской макушке стала слышаться как-то более приглушенной. «Позвать, что ли, шутов — пусть покривляются. — Король поморщился. — И так кругом одно притворство, еще и эти. Надо бы незаметно подменить их деревянные мечи настоящими и устроить шутовской бой, вот смеху-то будет, когда кто-нибудь лишится бубенцов на колпаке, а то, если повезет, и целого уха». Он уже было решил махнуть стражнику у дверей, но вмиг передумал: «Все, что говорится здесь, в тронном зале, неинтересно, а вот любопытно было бы послушать, что говорят мои шуты меж собой».