Я так и не понял, сказано это было смехом или серьезно, но взобравшись на холку другу, я взмыл вверх и, отмерив необходимую длину, сломал ветку. Хруст рвущихся волокон над головой наложился на звук всплеска в воде. Мы оба опустили глаза, и Рем от неожиданности дернулся так сильно, что я не удержался на его плечах и вместе с ценной острогой полетел навстречу с песчаной полоской, услужливо предоставленной мне для мягкой посадки Матушкой Землей.
Чистый, звонкий, заливистый смех очаровательного, ослепительной красоты, можно было бы сказать, небесного существа, если бы не чешуйчатый рыбий хвост, примирил нас с последствиями такого конфуза. Рем застыл под ивой, не смея оторвать взгляда от удивительного зрелища, а я, отплевываясь песком, забившим нос и рот, горько сожалел о столь неприглядном кульбите, в котором мне невольно пришлось исполнить главную роль.
Она, лучезарная и… великолепная, перестала смеяться, первым из нас «очнулся» пройдоха Рем.
— Кто ты?
«Деревенщина, — подумал я, — разве так обращаются к царицам, к Венерам, к Богиням».
— Можете сами назвать меня, — прозвучал мелодичный голос.
— Рыба, — выдохнул Рем (точно, деревенщина).
— Дева, — прошептал я почтительно.
— Мне нравится, — согласилась она. — Буду Дева-Рыба.
— А может быть и по-другому? — Рем, по обыкновению, вцепился в тему, как клещ.
Прекрасная незнакомка подплыла к самому берегу и, уложив голову с длинными рыжими волосами на ладони, лукаво улыбнулась:
— Встретишь меня в пустыне, буду Дева-Ящерица, в холодных снегах — Девой-Снежинкой.
— Где тебя ни встреть, окажешься в Раю, — воскликнул Рем.
«А деревенщина быстро переобулся в подхалима», — заметил про себя я. Дева-Рыба вильнула хвостом, и кувшинки, окружавшие ее, пустились в пляс.
— В Раю имя мое Ева.
— А в Аду? — «бухнул», не подумав, я, отчего тут же засмущался и покраснел.
Она улыбнулась и, похоже, даже не обиделась.
— Девой — Светом Надежды величают меня в тамошних чертогах.
— Ну а человеческое имя есть у тебя? — Рем подошел к воде и присел на корточки. Наша собеседница, нисколько не смущаясь, поднялась из воды, обнажив безупречное тело.
— Дева Мария, это мое имя среди людей.
Мы, пораженные и оглушенные, переглянулись. Я много раз видел ее изображение на иконах и теперь понял — сходство было очевидным. Похоже, Рема одолевали те же мысли.
— Что ты делаешь здесь, в реке? — спросил он, как всегда точный в своем любопытстве.
— Возвращаю беглецов, — прозвучало в ответ.
— Мы не беглецы, — поторопился сказать мой товарищ, а я подумал: «Разве от Богини можно что-нибудь утаить?»
Дева-Рыба грациозно погрузилась в воду, оставив над поверхностью только голову.
— Каждый человек — беглец. Беглец от Жизни, от того, что не в состоянии наступать на осколки содеянного ранее и задержаться на них, оценить себя, дать возможность ранам «кровоточить». В этом страхе люди передвигают ногами все быстрее, накапливая в спешке новые осколки, множа их до размеров Голгофы.
Дева говорила очень серьезно, с неподдельной грустью в голосе, но полным отсутствием печали во взгляде. В этом, мне показалось, существовал некий диссонанс, и я спросил:
— Все — и мужчины и женщины?
Незнакомка утвердительно покачала головой, и ее волосы распределились по воде вокруг огромным рыжим пятном.
— У всех одинаковые осколки, только мужчины и женщины ступают по-разному.
Как-то матушка поведала мне, кривляющемуся на базарной площади перед уличной танцовщицей, что из зависти балерине в пуанты могли подсыпать битого стекла, но публика в зале видела при этом только улыбку на ее лице. Сей факт поразил сердце мальчика настолько, что тем же вечером я разыскал старую бутылку, булыжником натолок стекло и высыпал эту пыточную смесь в свои башмаки. Перед тем как сунуть ногу внутрь, я некоторое время раздумывал о смысле подобных экспериментов, устраиваемых ради пустого любопытства, о чувстве самосохранения, данного человеку неспроста, и вообще, о логике тех или иных действий, предпринимаемых спонтанно, то есть, откровенно говоря, я здорово трусил, но глаза танцовщицы не покидали моего воображения, что и послужило в конечном итоге принятию непростого решения. Я опустил стопу в башмак… весь «зрительный зал», а это по меньшей мере три-четыре ближайших квартала, тут же узнал о моем позоре.
К слову сказать, соседка, полностью глухая бабка от рождения, впервые в жизни вздрогнула от ощутимого толчка в правом ухе.