Он остановился возле ступеней стоящего на пригорке дома, некрасиво отделанного серым камнем, — мрачные и уродливые квартиры, которые вынудили бы любого агента по продаже недвижимости пустить в ход потоки лживых превосходных эпитетов. «Это неправильное место для него, — подумала Эмма. — Блестящие туфли, дорогая куртка, и что он только делает здесь, среди продавцов наркотиков? Не может быть, чтобы он здесь жил. Нет, что-то здесь не так».
Он открыл дверь из металлизированного стекла и медленно поднялся по ступенькам на первый этаж, затем снова показался на залитом дождем балконе, держа в правой руке связку ключей. Где-то с высоты лилась вода, и этот льющийся поток издавал такой скорбный звук, как будто шла панихида. Двери квартиры были выполнены в соответствующих району цветах. Он остановился перед первой дверью и наклонился над замком. Щелчок, поворот, и он исчез. Мариса стояла лицом к дому, глядя в дождь.
— Мариса, пошли, это странно и глупо.
— Он выйдет.
— Нет, не выйдет.
— Выйдет. Смотри. Он только что включил свет.
И тут Эмма поняла. Она поняла, что Мариса уже это делала. Они совершали часть тайного ритуала. Она посмотрела в хитрые глаза Марисы и увидела в них кое-что новое — ожидание, которого не видела раньше.
— Ты его знаешь, — сказала она растерянно. — Он ведь и правда врач, да?
— Конечно, я его знаю. Он женат, но ее сегодня нет дома, потому что сегодня четверг. На кону стоят большие бабки, — Мариса не могла оторвать взгляда от балкона. — Он проверяет, все ли чисто.
Через несколько секунд он снова появился на бетонной площадке и стоял, не двигаясь, спокойно глядя вниз на нее. Тогда Эмма поняла, что они любовники, — Мариса и этот волосатый человек, и когда она осознала это, какая-то доверительная часть их дружбы была уже разрушена навсегда.
— Я поднимаюсь.
— Не будь шлюхой, Мариса. Он может быть маньяком.
— Он просто мужчина. Его зовут Джон. Он был врачом моей матери, — Она заправила волосы под капюшон и направилась к металлизированной двери, которая была оставлена открытой специально для нее.
Эмма медлила в переулке, не в состоянии уйти и ненавидя себя за то, что стоит там. Она слышала, как Марисины туфли постукивают по цементным ступенькам — четкий звук говорил о том, что она поднимается. Она взглянула на балкон и услышала, как мягко щелкнули щеколды в квартире. После этого дверь закрылась, а свет уже не включали.
— Как ты можешь? — закричала она в залитую дождем темноту. — Сегодня же День святого Валентина! Как ты можешь?
Открытка выпала из его пакета и теперь лежала в канаве, блестя под грязной водой. Она аккуратно выудила ее и заглянула внутрь. «С любовью, Джон». Буквы размыло. Это могло быть написано кому угодно.
— …Ты ведь говорила, что это должна быть настоящая любовь. Мы же обе так думали.
Эмма стояла в глубокой тени одна. Всю ночь дождь падал на землю серебряными стрелами, и они проникали прямо в ее сердце.
Где они сорвались
СКОТТ МИЛЛЕР: ЮНЫЕ ГОДЫ
Для двадцатидвухлетнего человека Скотт Миллер был неестественно опрятен. В его спальне не валялась разбросанная одежда, и даже под кроватью не было пыли. Он регулярно отмывал свою зубную щетку от присохших остатков пасты и вытирал стеклянную полочку под зеркалом в ванной, чтобы на ней не было пятен. В том, что у него образовались такие привычки, не было особой заслуги родителей; скорее напротив, стремление сына к совершенству их смутно беспокоило. Его книги и компакт-диски были расставлены в соответствии с непостижимыми правилами, словно в голове у него существовал некий личный реестр, которому надлежало неукоснительно следовать.
В детстве его страшили любые отклонения от привычного распорядка. Когда школьные приятели отправлялись в походы, он всегда находил причину остаться дома. Он был не из тех людей, что созданы для приключений. Обязательства, налагаемые поддержанием порядка, представлялись ему более значимыми, чем радости, приносимые неведомыми переменами. С виду он был всем доволен, но в разговорах постоянно был начеку и никогда не допускал родителей до своего внутреннего «я».
Стремление сына прятать свою истинную натуру было особенно заметно отцу Скотта. Он подозревал мальчика в самых обычных вещах — может, у него были проблемы с наркотиками или с ранней сексуальностью? Но Скотт вел себя абсолютно нормально. У него не возникало желания напиваться, глотать таблетки или вступать в беспорядочные половые связи. Не увлекался он ни политическими платформами каких-нибудь партий, ни религиями. В своих взглядах он никогда не занимал крайних позиций. Он был более чем нормальным, слишком нормальным, разве что у него никогда не было близких друзей. Никто не соответствовал тем высоким требованиям, которые установил для себя Скотт. Не то чтобы он считал себя каким-то особенным, нет. А ведь он таковым являлся.