Я бы им не позволила, и все-таки продолжала думать, что есть какие-то извиняющие обстоятельства, быть может, все еще есть основания проявить доброту, но уж в полицию я обязательно загляну еще раз, потому что никто ко мне так и не пришел.
А пока я перебралась этажом выше. Ступеньки туда покруче, и хотя есть туалет, но кухня ненамного просторнее каморки. Они растащили все, что оставалось, хохотали, дрались, грохотали вещами, и я поняла, что напугана, по-настоящему напугана. Я пережила войну, карточную систему, у меня на руках умирал мой муж, поэтому я, конечно, боялась не за себя. Своей губительной страстью эти люди наносили вред себе и друг другу, ими настолько завладела потребность в том, что они варили и чем обкуривались, что это разрушало их и превращало в животных. Тот, кого звали Ли, справлявший малую нужду на ступеньках лестницы среди ночи, и тот, со шрамом, грозивший мне кулаком, кулаком! Только потому, что я попросила его поменьше шуметь, потому что не могла уснуть. Они не давали мне мыться, не давали спать. Я начинала стыдиться себя.
Самое ужасное произошло, когда я спустилась вниз (я прокрадывалась по ступенькам, чтобы воспользоваться ванной комнатой, когда они спали — я не хотела попадаться им на глаза), и увидела, как один из них режет руки Эми бритвой. Кровь стекала на старый персидский ковер, словно падали маленькие красные дождевые капли. В ту ночь я кричала — зарывалась лицом в подушку и представляла себе, что ничего этого нет. Мне снилось, что Сэм все еще жив и в доме все хорошо. Я проснулась с ужасным чувством, поняв, что все мои страхи реальны.
Мне было страшно уходить из дома, но однажды я, крадучись, выбралась, пошла в полицию и рассказала им, что происходит. Они были удивлены, что никто не приходил с проверкой, и сказали, что отправятся вместе со мной, человек шесть. Сообщили мне, что были жалобы и от соседей. Я не знала об этом. Да я и не говорила с моими соседями — с молодой парой с телевидения, их почти никогда не было дома — с одной стороны, и какими-то грубыми личностями — с другой. Полицейские сказали, что „начали процедуру выселения“, но когда они уходили, эти люди в моем доме все еще оставались на месте. „Они вам ничего не сделают, дорогуша, — сказал один из полицейских, — только сообщите нам, если будут какие-то еще неприятности, и они тут же исчезнут“.
На следующий день один из них навестил меня и сообщил, что в окружной суд направлен запрос на выдачу постановления о выселении. Полицейские появились вновь, с предписанием на обыск на предмет обнаружения наркотиков, и всех выдворили из моего дома. Один человек перепрыгнул через изгородь палисадника и сломал ее.
Впервые за четыре месяца я была одна. Меня мучили ужасные кошмары. Зашла дама из социальной службы, сказала, что я могу подать заявление на выдачу компенсации и что ко мне могли бы прислать кого-нибудь помочь с уборкой, но процедура обработки заявления займет некоторое время. Она выразила сомнения относительно возможности возврата имущества. Меня же волновали только те вещи, которые были дороги как память.
На следующую ночь они вернулись. Я слышала, как они грохочут, не стараясь даже вести себя потише. Им было нечего бояться. Мне почти восемьдесят, и у меня нет телефона. Невозможно поверить, до какой степени могут обнаглеть люди. Слышишь о таком, но ведь никогда не подумаешь, что это может случиться с тобой.
В конце недели полицейские пришли вновь, и на этот раз были вооружены. „Это дилеры, у вас засели дилеры, — сказал один из полицейских, — и от них надо избавиться“. Звучало это так, будто у меня завелись мыши или тараканы. Но эти люди, и их женщины, и наркотики, — все вернулось опять. На этот раз Ли связал мне руки, отнес наверх, и сказал сидеть там, если я желаю себе добра. Каждую ночь я слышала, как они грохотали в доме, разыскивая вещи, которые можно было бы продать, до тех пор, пока не осталось ничего. Они очистили мой гардероб и забрали мои драгоценности, мое свадебное ожерелье, серьги, которые Сэм подарил мне на серебряную годовщину нашей свадьбы. Они опустошили мою сумочку, забрали даже мои старые платья.