Однажды он приказал, чтобы всех женщин в гареме одели в новые сорочки из оранжевого шелка, затем повелел привести их в султанские бани и там принялся тайно подглядывать за ними сквозь затянутое тканью окошко. Его портные вынули из сорочек нитки и склеили швы клеем, который растаял в жаре бани. Рубашки развалились на части, женщины оказались голыми, а султан, глядя на их смущение, веселился от души.
С тех самых пор вдовствующая султанша была недовольна придворными портными, а когда она была недовольна, с придворными происходили ужасные вещи. Вскоре северная стена дворца была уже покрыта паутиной кровавых потеков, которые полосками спускались от торчавших из стены крюков, а во дворце не осталось ни одного портного, которого можно было бы пытать.
Поэтому султанша призвала янычара и повелела поехать в первую же попавшуюся деревню, не опустевшую из-за холеры, и найти там портного, который смог бы сшить ей прекрасный наряд для намечавшегося бракосочетания.
Янычар опросил селян и отправился к молодому человеку по имени Абдул Пайзар, который жил с женой и дочерью в глинобитной хижине, стоявшей в конце выбеленной солнцем улочки, обочины которой были завалены скелетами умерших от голода животных. Янычар был поражен упадком и бедностью, которые увидел в городе, и подумал, как хорошо было бы, если бы портной оказался достаточно умелым и обеспечил и себя, и семью, потому что когда вдовствующей султанше служили хорошо, она умела быть щедрой.
— Как я понимаю, ты лучший портной в этих краях, — сказал янычар, пытаясь успокоить подрагивающего коня, которого остановил возле хижины портного.
— Я, конечно, говорю это сам, господин, но нет такого предмета одежды, который я бы не сшил.
— В таком случае, довольно долгое время ты никому не был нужен… или, по крайней мере, не получал вознаграждения, — заметил янычар, разглядывая драную одежду портного и его жалкое жилище. — Ты поедешь со мной во дворец и будешь служить валиде, вдовствующей султанше. Если справишься — разбогатеешь.
Так и получилось, что портной Абдул предстал перед вдовствующей султаншей, которая показала ему собственные наброски наряда, который хотела сшить: он состоял из тугого корсета, украшенного крученой золотой нитью, и из длинного шлейфа гусиных перьев, выкрашенных пурпуром. Ее царская скромность не позволила предоставить ему возможность спять с нее мерки физически, потому что руки крестьянина не могли прикасаться к плоти избранницы самого Аллаха. Поэтому портному предстояло угадать ее размер, что, с учетом склонности вдовы одеваться в многослойные костюмы, не упрощало его задачу.
Ситуация была сложной: Абдул знал, что если сделает корсет слишком свободным, мать султана покажется менее привлекательной, чем предполагаемая невеста ее сына, а за этим последует соответствующая месть портному — что-нибудь традиционное и долго длящееся, типа острых крюков. Если же, с другой стороны, он сделает платье слишком тугим, ей будет в нем неудобно, и она не будет выглядеть вполне счастливой, а результат будет тот же — внутренности незадачливого портного вскоре достанутся собакам на улице.
Но Абдул был умным человеком и придумал решение проблемы: времени у него было мало, а средств — много, поэтому он заставил дворцовых швей сделать не одно платье, но десять, каждое немного другого размера, так, чтобы вдовствующая султанша смогла выбрать тот объем, который в точности соответствовал бы ее размеру.
План оказался очень удачным, и работа над платьями закипела. Когда все десять платьев были закончены незадолго до полуночи накануне дня свадьбы, портной проверил работу швей при свете лампы, и только осмотрев каждую вещь подробнейшим образом, одобрил все платья. Он обратил внимание, что в материи одного из платьев был небольшой недостаток — вряд ли заметный, если не разглядывать его пристально, но все же это был недостаток. В любом случае, было слишком поздно затевать шитье другого платья, и, кроме того, наряд с браком имел всего один шанс из десяти, что его выберут.
К несчастью, уже спустя несколько часов портной обнаружил, что вдовствующая султанша выбрала платье с браком.
На невесту почти никто не смотрел, потому что, несмотря на то, что она была тонка и робка, с безупречной кожей ребенка, не так давно покинувшего материнское лоно, вдовствующая султанша приказала, чтобы ее лицо было спрятано за вуалью из плотного красного атласа, и запретила ей надевать хоть какие-нибудь драгоценности. Сама же она имела на ногах пятидюймовые панттоблес — туфли, поднимавшие ее над всем остальным двором, а платье ее было украшено сплетенными шнурами из золотой нити, унизанными жемчугом.