– Тужься, матушка, тужься, – командовала властная старуха. – Малек осталось… вон и головка уже видна…
Обессиленная женщина сделала еще одно усилие, и целехонький младенец, еще соединенный с мамкой пуповиной, в тот же миг, будто сам, выпрыгнул прямо на подставленные руки заботливой повитухи.
Женщина медленно опустилась на полати.
А повитуха, перерезав пуповину, уже начала обмывать младенца.
– Мальчик! – сказала она громко, чтобы мать услышала. А потом, уже тише и с грустью добавила. – Жаль только, что отец уже не порадуется о твоем рождении.
Но тут же и смолкла, поняв, что неосторожно произнесла-таки лишнее.
– Кто не нарадуется, о чем ты, Мария, глаголешь? – тихо, но требовательно спросила она.
Повитуха сделала вид, что занята младенцем.
– Почто молчишь? – вновь обратилась к ней уставшая после родов мать. – Сказывай, если что узнала…
А та в ответ лишь глаза отводит, поднося к материнской груди уже омытого младенца.
Мать, увидев свое чадо, враз обмякла и, приняв младенца, бережно приложила к груди…
Дождалась, пока живительное молочко не потекло в его уста, и лишь после этого, немного успокоившись, вновь обратилась к повитухе.
– Что случилось с моим мужем, Мария?
– Он домой-то когда возвращался… – начала и тут же смолкла Мария.
– Не томи, сказывай все, как на духу, – уже настаивала роженица.
– Я и сказываю… Он, когда товар-то свой весь продал, то не стал товарищей дожидаться, к тебе, видно, шибко торопился… Вот его на дороге лихие люди и повстречали… Сказывают, что он им сам все отдал, чтобы жизнь, значит, ему сохранили, лишь бы тебя с младенцем увидеть…
– И что же там произошло? – уже почти шепотом вновь спросила она хорошо знакомую повитуху.
– Говорят, что он нечаянно кого-то из тех разбойников опознал… Кого-то из своих, вроде бы местных… – сказала и смолкла, чтобы не сказать ей самого страшного…
Но она и так уже все поняла.
Все дело в том, что, прожив с любимым и венчанным мужем почти двадцать лет, она так и не смогла до сего года зачать. Этого же только и просила, этого и вымаливала, стоя по ночам на коленях в молитве ко всемогущему Творцу.
И вот теперь, выносив и в муках родив вымоленного сына, она поняла, какой ценой, возможно, ей пришлось за него заплатить, отдав Богу не иначе как взамен любимого мужа…
– За что, Господи? – крик беды, отчаяния, возможного грядущего одиночества – все и в мгновение ока перемешалось в один сгусток и отозвалось нечеловеческой болью в сердце, что в тот же миг и взорвалось.
А посему поняла она, что и сама уже отходит в мир иной, чтобы и на том свете быть ей с мужем вместе, успев при этом дать-таки жизнь грядущему в свет отроку…
Сей предсмертный крик матери совпал с криком новорожденного, уже почувствовавшего беду.
И младенец вдруг отчетливо понял, что более голоса свой матушки он никогда не услышит. Что не коснется ее нежная рука его волос. Не омоет она уже его тельце в чистой родниковой воде, не наставит на путь жизненный. А самое главное – уже не приведет сама его к Богу и не сохранит для Него, Единственного…
Повитуха же в это время уже стояла в сенях, где были разложены специально приготовленные для нее яства и питье. Она до краев налила себе рюмку домашней медовухи и молча выпила за помин души убиенного мужа, который славился добродетельной жизнью, а уже затем подошла к полатям, чтобы немного поторговаться насчет увеличения договоренной суммы милостыни за благополучное разрешение родов.
Но, подойдя ближе, поняла вдруг, что женщина молчит неспроста, да и дите само от мамкиного молока никогда бы не отказалось.
И испугалась повитуха такого поворота событий и сей внезапной смерти своей роженицы, догадываясь, по какой причине не выдержало ее любящее сердечко Богом посланного ей испытания…
Людям, а наипаче – князю этого не докажешь… Могут ведь запросто и казнить, обвинив в смерти сей женщины не иначе как посредством возможного сотворенного над нею колдовства.
А посему повитуха быстро собрала свой нехитрый инвентарь, чтобы и следов ее здесь вроде бы как и не было. А затем, спеленав младенца, положила его в крепкую бельевую корзинку, да и пустила ее по воде, благо что баня стояла на реке, а сама какое-то время, незаметно покинув баню, шла вдоль берега, наблюдая за тем, как река понесет сего младенца.
Тут-то и произошло нечто, что еще более ошеломило и так напуганную до смерти старуху.
А именно: над той самой корзинкой, в самый полдень, она вдруг отчетливо увидела огненный столп, ниспадавший от самого неба и нежно касавшийся края корзинки, в которой лежал новорожденный младенец.