Очень важно, как мне думается, что в его памяти остался этот любящий материнский взгляд. И ее глаза, полные нежности и любви, сохранившиеся в его сердце на всю оставшуюся жизнь. Но вернемся же к народному преданию… По окончании молебна все сестры вышли к вратам, чтобы проводить покидающего монастырь подросшего мальчика.
А когда он с головой окунулся в колосившееся ржаное море, что раскинулось за монастырскими стенами, и казалось, что уже вовсе пропал из виду, они тут же, подобно щебечущей стайке небесных ласточек, вознеслись по ступенькам на колокольню, чтобы еще какое-то время Никитушка был у них на виду.
Тут кто-то из сестер не выдержал и ударил в колокол. Его мелодичный голос, как волна, легко покатился над лесами и полями, через реки и озера и, очевидно, разбудил вмиг появившееся над горизонтом солнышко.
Да не простое было в то утро солнце, а радужным пламенем, будто бы венцом опоясанное, кое бывает лишь раз в год на Пасху, когда солнце играет, радуясь Светлому Христову Воскресению…
Вот и в то утро оно поднималось, пробуждая все живое и радуя глаз тех, кто уже работал, будь то в поле или в лесу, на реке или на своем дворе по хозяйству, памятуя слова: «Кто рано встает, тому Бог дает».
Пройдя день пути в сопровождении этого радужного солнечного венчика, наш путник остановился на берегу реки. Солнышко тепло распрощалось и опустилось до утра за горизонт, а он разжег костер и подкрепился тем, что собрали в дорогу сестры.
Никита постелил лапнику, а потом долго еще лежал, вдыхая еловый запах, вслушиваясь в звуки реки и глядя на звездное небо. Что уж он там видел, с кем мысленно общался, мы того не ведаем.
А поутру отправившегося в дорогу путника сопровождала стайка ласточек. И подросток, в паузах между молитвою и пением псалмов Давидовых, беседовал с ними, как со своими сестричками, оставшимися в монастыре, всею душой прикипевшими к сироте.
Никита и оглянуться не успел, как уже и у стен монастырских оказался. Настоятель принял его тепло. Распорядился, чтобы с дальней дороги сначала в баню отвели, потом сытно накормили чем Бог послал, да и спать уложили, а все разговоры до утра оставил.
В рекомендательном письме, что получил от своей сестры наместник монастыря, сообщалось, что отрок по имени Никита в таинстве крещения был осенен благодатью Святого Духа и сызмальства воспитывался сестрами монастыря в добром наставлении. Что, возрастая телом и исполняясь благодати Святого Духа, имел великое стремление к хождению в Божию церковь и к слушанию со вниманием божественного пения и чтения святых книг. И ими же, как материнским молоком, напитался с любовью и в сладость.
А на вопрос отца игумена о своем стремлении в жизни ответил так:
– Если будет на то воля Господня, то желал бы, оставив пустошные занятия века сего, облечься во святой ангельский образ и быть монахом…
После чего благоговейно припал к ногам игумена.
– И вскоре, как я понимаю, стал монахом… – уточнил Фома.
– Вот именно, – откликнулся батюшка Михаил на вопрос своего семинариста. – А через какое-то время стал проситься в уединение, желая оставить монастырь, который принял его в свою братскую семью… И был отпущен, хотя отец-наместник был бы неизмеримо более рад, если бы сие благоговейное и трудолюбивое чадо оставалось и далее при монастыре.
Вскоре молодой монах подплыл к небольшому острову, заросшему вековыми дубами. Красоты тот остров был удивительной. Ветер играл дубовой листвой. Она создавала чарующий рисунок и при этом еще и перекатывалась сей многоцветной зеленью, словно волнами.
Обойдя остров, он увидел в центре камень гигантского размера. Сей камень да еще с лестницей, достигавшей его вершины, был не иначе как языческим алтарем, на котором приносились жертвы.
И тогда Никита, сделав из небольшого деревца крест, а затем поднявшись на вершину, водрузил сей крест в расщелину, после чего начал молиться и именем Христа созывать к себе всех гадов и змей, которые в великом множестве собрались вокруг того жертвенного камня.
– Уже довольно пожили вы на месте сем, – говорит он, обращаясь к ним. – Ныне же именем Пресвятой Троицы – Отца и Сына и Святаго Духа – повелеваю вам уйти с сего острова…
И лишь сие было произнесено, как несметное количество гадов, до того внимавших словам незнакомца в монашеском облачении, направились к западной стороне острова, а затем, словно бесы, по повелению Христа вошедшие в свиное стадо, устремились к берегу озера и широким живым клином вошли в его воды…
А через несколько дней произошло следующее. Как гласит то поверие, воды озера, подобного священному евангельскому Тивериадскому морю, в ту летнюю ночь, подсвечиваемые выступившей из-за серебристых туч кроваво-красной луной, поначалу казались мертвыми.