— А был бы ты и правда французом, ты бы сказал что-нибудь из серии «с очень приличными круассанами» или, на худой край, просто «с очень приличной выпечкой». Сколько я знаю лягушкоедов — они жутчайшие пищевые шовинисты и считают, что кроме них никто готовить не умеет, — поддел я доктора, намеренно говоря по-русски.
— Надоел, — фыркнул Марат в ответ, на интере.
— Он опять сказал какую-то гадость? — поинтересовалась Джоан.
— Нет, дорогая, что вы! Наш друг просто продолжает считать, что он со мной пикируется, — ответил док и встал из кресла. — Что ж, идемте завтракать. Попробуете, что такое настоящая выпечка, мисс. В ваших краях такого не приготовят, о-ла-ла!
— Я, наверное, поверю вам на слово, Анри-Жак, — рассмеялась мисс Сейли.
— Да, конечно, доктор, я тоже поверю вам на слово, — улыбнулся я, стараясь показать Марату, что наша пикировка закончена.
— А у тебя, маленький беспамятный негодяй, просто нет другого выхода, — нарочито серьезно рявкнул в ответ доктор. — К выходу!
— Так точно, — бодро гаркнул я, сцапал в охапку Джоан, и мы пошагали наружу.
Я никогда не жаловался на реакцию, знаете ли. И док, по-видимому, тоже. Поскольку когда мы вышли на крыльцо, и я узрел черный вэн, стоящий припаркованным на дороге, максимально близко к выходу, первое, что пришло в мою бестолковую башку, явно было абсолютно рефлексивным. Я сдвинул Джоан и Анри-Жака себе за спину левой рукой, а в правой уже искал возможную цель пистолет.
— Хватит нервов! — раздался из машины до рези в ушах знакомый голос, усиленный внешней звуковой системой. — Я пришел всего лишь поговорить!
— Ага, конечно. Вот выходи, и поговорим! — гаркнул я.
— Птичка, хватит нервов. Поверь, я могу доставить тебе гораздо больше неприятностей, чем ты мне! — ответили из машины, и, словно подтверждая данный тезис, рядом остановился близнец первого вэна. Только бортовая дверь уже была сдвинута, и в мою сторону пялился тяжелый скорострельный плазмомет.
— Ну что, убедился? — осведомились у меня. — Опусти ствол, давай поговорим, как взрослые люди. Надоел этот детский сад.
— Док, — сказал я очень тихо себе за спину. — Засунь-ка мисс Сейли в дом, и сам засунься. А я тут пообщаюсь…
Из-за моей спины кашлянули, явственно желая в чем-либо со мной не согласиться, но следом скрипнула дверь, и в нее изнутри стукнули небольшим острым кулачком, судя по звуку.
— А сам, — поинтересовался я. — Сам чего не?
— Не оставлю, — хрипло ответил доктор из-за моей спины.
— Ну так что, Птичка, — пролаял громкоговоритель, — поговорим?
— Вылезай, — крикнул я, опуская пистолет.
— Ну вот и умница, — и в этот момент на втором вэне закрылась боковая дверь, пряча стрелка за собой, но при этом и скрывая нас от него. И то хлеб…
Из первого авто вылез Шухер. Растолстевший, коротко стриженный, лоснящийся от довольства жизнью, на первый взгляд. Но — только на первый. Запавшие глаза, до сих пор красноватые, несмотря на препараты, подсказали мне, что скорее всего «бедняжка» плохо спит и много нервничает. А это просто замечательно, с моей точки зрения.
Он все так же вызывает у меня желание плюнуть ему в рожу, подумал я, наблюдая за тем, как Илья Штрауб, он же Шрам, он же Шухер, по дорожке шлепает от машины к дому. А еще я пытался понять, какого же черта я не стреляю. С такого расстояния не промахнусь — дабл в голову и нету жабы. Чего же я жду?
— Не вздумай, — свистящим шепотом из-за моей спины сообщил мне док. — У нас дома лаборатория, в которой твоих воспоминаний на три пожизненных. И ты в розыске в десятке миров. И мне эти проблемы ну вообще не упали, Игорь, понимаешь?
— Не переживай, — так же вполголоса фыркнул я, — не буду.
Тем временем Шухер подошел на дистанцию метров пяти и остановился, скрестив на груди руки.
— Здравствуй, Игорек, — начал он. — Тебе, наверное, дико интересно, почему я прилетел сам, а не прислал очередных головорезов?
— Мне наплевать, — ответил я негромко. — Те, кого ты присылал по сию пору, офигенно высоким профессионализмом похвастаться не могли. А патронов у меня много.
— Много, Игорек, много, согласен, — закивал Шухер. — Только не надоело тебе еще, как загнанный зайчишка по всей Галактике скакать? Рано или поздно ведь закончится везение твое, Птичка. И подрежут нашей пташке крылышки, ой как подрежут, да и клювик могут обломать, а?
— Могут, — не стал я спорить. — Но вот в отличие от тебя у меня дохренища шансов выйти отсюда живым. А вот твои стремятся к отрицательным величинам, Шухер.