- И вы больше никогда не встречались с ними? – спросил я, признавая свое поражение. Уж коли отец Амнесий смог простить сестер, мне и вовсе неповадно их осуждать.
- Мало кто решится приехать в эту глушь. Но с Сандрин я списываюсь до сих пор. Как и обещал, я дал ей знать о себе, и спустя какое-то время пришло ответное послание о том, что убийство Костоломова признано убийством в состоянии самообороны и все обвинения с меня сняты. Справедливость восторжествовала, только к тому времени она сделалась мне безразлична. Аннет осталась жить с тетушкой и посвятила себя благотворительности. Натали вышла замуж, правда, не за Апполинария Григорьевича, а за Василия Виноградовича, ну да ее можно понять, все ж-таки он был графом.
- А другие герои вашей истории, те, с кем вы сошлись в Мнемотеррии? Вам не хотелось воротиться туда, чтобы узнать, как сложились их судьбы?
- Мне не к кому возвращаться. Для меня эти люди, равно как и для вас всего лишь герои дневников. Между мной и человеком, написавшим эти дневники, непроходимая пропасть беспамятства. Беспамятство сыграло со мной злую шутку: я могу вернуть воспоминания любому, но сам по-прежнему принужден оставаться во мраке. Лигею вы видели, она перебралась в Гнезда ухаживать за слепым Иолго, и осталась здесь теперь уже навсегда. Пожалуй, я мог бы поведать вам еще об одном герое этой истории, коль скоро вы увязли в ней по уши. Случилось это лет тридцать тому назад. Один известный в свете поэт привез Уас Герги свое горе. Он потерял любимую супругу и молил о забвении. Сперва он искал его на дне бутылки, затем, когда об обители пошла молва как о месте чудотворном, приехал сюда. Он хотел забыть прошлое и начать жизнь с нового листа.
- И вы дали ему забвение?
Отец Амнесий светло и печально улыбнулся.
- Нет. Я воскресил в нем память о первой любви. До сих пор не знаю, верно ли поступил. Но Лизандр – а это был он, уехал в тот же день и больше никогда я не слыхал о нем. Вот и вся история, финал которой вы можете наблюдать своими глазами. Габриэль Звездочадский отдал Михаилу Светлову способность забирать и отдавать воспоминания без принуждения и доброй волей, а я научился делать это помимо воли. Сперва я почитал беспамятство проклятьем, но разве проклят нож, оказавшись в руках убийцы? Ведь в конечном счете дело не в вещи, а в человеческой природе, обращающей вещь ко злу. Поняв это, я принялся использовать беспамятство для благих дел. Я научился забирать у людей то, что тяжестью ложится на их души, в одном лице сделался судией и вершителем. Я полагал, что унесу свой дар в могилу, но вы заставили меня переменить решение. Коль скоро вы согласитесь, я отдам его вам доброй волей и без сожаления.
- Вы и впрямь отдадите мне способность повергать в беспамятство и воскрешать из него? – переспросил я, не веря услышанному.
- У вас достанет сердечности верно им распорядиться. Я наблюдал за вами: вы добры, рассудительны, вы чутко воспринимаете мир и здраво оцениваете его недостатки, вы обладаете силой справляться с житейскими невзгодами. Лучшего преемника сложно вообразить. А может быть я просто устал в одиночку нести бремя тяжесть чужих грехов.
Невероятное возбуждение охватило меня.
- Что я должен сделать? – спросил я взволнованно, боясь, что отец Амнесий передумает.
Тот пожал плечами.
- Всего лишь согласиться.
- Трижды?
- Это уж как вам больше нравится. Мне довольно было услыхать о вашей готовности взвалить на себя этот груз. А традиции… все ж-таки я не мнемотеррионец, чтобы настаивать на их исполнении.
Я знаю, что вы скажете, дорогой дядя. Вы всегда были рассудительны, я тоже считал себя таковым, но, как оказалось, авантюризма во мне куда больше, чем расчета. И еще жалости. При чем тут жалость, спросите вы? А я отвечу, что мне стало мучительно жаль этого старого человека, добровольно взвалившего на свои согбенные плечи всю тяжесть людских грехов не из благодарности или страха, а оттого что он счел это правильным.
Я ждал, что меня скует холод, подобный тому, какой испытал сам Михаил Светлов, принимая дар обращать в беспамятство от Габриэля Звездочадского. Но вместо холода от касания сухой ладони старца меня будто прошило электрическим разрядом, во все стороны брызнули искры, и теперь если бы захотел, я не смог разъять наших рук, спаянных неимоверным жаром. Я ощутил, будто моя плоть вскипает и плавится и, подобно воску, по капле стекает наземь. Если б я мог закричать, то непременно кричал бы, но все мои члены занемели, я не смел ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни шелохнуться, - лишь гореть заживо в пламени чужой души.