И он ушел, оставив меня со странным чувством в душе. Как и при прошлой нашей встрече, мне показалось, будто человек этот необъяснимый, будто одной ногой он опирается на лестницу в небо, откуда ему ясно видна наша маета и несовершенства. Он не сделал ровным счетом ничего, и ничего не переменилось, но и прежним быть перестало. Там, впереди, за выкрашенной облупившейся краской калиткой, Антип по-прежнему гладил черно-белого кота, болтая с ним о пустяках, как любой десятилетний мальчишка, и образ птицы с переломанными крыльями отодвигался от меня все дальше и дальше. Наверное, так и должно случаться, - подумал я. Без преодоления, без надрыва, без осознания собственного бессилия и невозможности обрести желаемое, а по одной только вере в счастливый исход. И необязательно даже, чтобы вера была твоей, достаточно, чтобы кто-то верил вместо тебя. И мысль эта - непривычная, противная всему моему предыдущему опыту, крепко засела в моей голове.
Ночью я вновь попробовал переписать свой кошмар и вновь потерпел неудачу. Слепой инстинкт отрицал вмешательство разума. Я мог вспомнить все, однако едва доходило до лица мертвого солдата, память обрушивалась в пустоту, и я был не властен это переменить. Я опять кричал во сне, на мои крики вновь прибежал господин Вышицкий – о просьбе не беспокоиться, как и о множестве других вещей, этот милейший человек частенько забывает. Заснуть я уже не смог. Мне казалось, если я сделаю это теперь, то покойник довершит начатое и утянет меня за собой в сосущую пустоту, желая отмщения. Я долго молился в темноте, пытаясь обуздать бешено стучащее сердце, а едва забрезжил рассвет и стало можно передвигаться, не рискуя свернуть себе шею, отправился бродить по окрестностям.
Если подняться от храма святого Георгия вверх по крошащимся высоким ступеням, можно очутиться на скальной площадке, откуда открывается вид на окружающие монастырь горы. Здесь легко вспоминаются самые светлые детские сны: мир вокруг так огромен, а опора столь зыбка, шелестят своею листвой кустарники, точно нашептывая колыбельную, покачиваются на ветру цветы и травы, и кажется, будто ты сам, тоже покачиваясь, стремишься вослед облакам. Однако на сей раз погода не располагала к умиротворению. Утреннюю прохладу усиливал поднявшийся ветер, на ясное пока небо наползали подсвеченные солнцем свинцовые тучи. Медленно, но неотвратимо скрыли они солнечный диск, разом посерев и утратив грозное свое очарование; проволокли махровые животы по вершинам дальних и ближних гор, осели прочно и плотно, наполнив воздух дымной пеленой, в которой гасли все звуки, и лишь удары колокола разносились четко и мерно. Зачастил дождь. Оставаться на площадке и дальше не имело смысла.
Перед храмом святого Георгия, мне встретился брат Флавий. Ранняя пташка, монах был приветлив и бодр.
- Теперь на неделю затянет, - заметил он, махая рукой на небо.
- Отчего вы так полагаете? – подивился я его убежденности.
- А вы замечаете цвет туч? Серый, да с мутной желтой поволокой, будто кто-то мед в стакане воды растворил. А края? Расплывчатые, вязкие, что твоя бахрома! Такие всегда подолгу гостят. Вот коли белые, легкие, так те держатся от силы половину дня, а затем их начисто сносит. Те, что потяжелей да потемней, с краями рваными могут до трех дней за скалы цепляться. Поживете тут с мое, тоже начнете разбираться.
Брат Флавий оказался прав. Серые с медом тучи увязли надолго. Поглотили краски и тени, приглушили звуки. И так стоявшая на отшибе, обитель святого Георгия окончательно замкнулась за стеною дождей, все ливших и ливших, точно настал мировой потоп. Хотя кроме погоды в монастырской жизни не переменилось ничего, потому как нечему было меняться - столь размеренно, по накатанной она текла.
Мы с братом Флавием продолжали восстановление фресок. За то время, что мы провели вместе, я успел узнать о живописи больше, чем за всю свою прежнюю жизнь. Мне кажется, в миру брат Флавий был членом какого-нибудь общества художников или академиком изящных искусств – его познания живописи и архитектуры были обширны, кистью он владел непринужденно, будто она была часть его самого. И знаете, дядя, такая жизнь, до отказа занятая молитвами и искусством, трудом во славу Божию с полной самоотдачей и даже самоотречением, наполняет меня неизъяснимой радостью. Посему я намереваюсь задержаться, пока мои услуги потребны для восстановления храма. Передайте матушке, что сердцем и душой я отдыхаю здесь, чтобы она не беспокоилась и не ждала скоро моего возращения.