- Нимало не сомневаюсь, что вы умеете с ним обращаться. Я хочу забрать этого человека с собой.
- Не просите, сие невозможно никак.
Незнакомка качает головой, произносит мягко, но беспрекословно:
- Если вы не окажете мне содействия, я буду говорить с мужем. С вашим начальником, графом Костоломовым, их связывает давняя дружба. Виктор Андреевич частый наш гость, как раз теперь они с Сергеем Михайловичем охотятся в горах.
- Но к чему вам беспамятный?
- Прежде, до беспамятства, этот человек очень помог нам с матушкой. С моей стороны было бы неблагодарностью оставить его здесь. Ну, будьте же благоразумны! Какая вам разница, бродягой больше, бродягой меньше? Ни за что не поверю, будто вы и впрямь ведете им счет. Они же ничего не значат для вас! А я способна похлопотать о вашем повышении и беспременно сделаю это, коли вы не откажетесь исполнить мой маленький каприз.
Иван Лукич смотрит на княгиню как на тяжело и неизлечимо больную. Так смотрел на меня доктор в моем самом первом воспоминании.
- Ваше сиятельство, просите мужа подарить вам борзого щенка, или лошадь, или выездного лакея, - наконец выдавливает из себя страж.
- Премного благодарна за совет, но я желаю забрать беспамятного. Разве вам не говорили, что беременным следует потакать?
Не давая стражу опомниться, незнакомка достает кошелек, расшитый райскими птицами, вынимает оттуда несколько новеньких хрустящих купюр и чуть ли не насильно вталкивает их в ладонь Ивана Лукича.
- Вот, возьмите за труды.
Не оборачиваясь, скользящим шагом она ступает вон из комнаты, только платье шуршит за спиной да подпрыгивают черные кудряшки. И поскольку никто не пытается меня задержать, я и иду вослед за незнакомкой, что своими тонкими пальцами держит ключи от моего прошлого и мою свободу.
У входа ждет богатая повозка. Замираю в сомнении, стоит ли мне подыматься, но женщина решительно кивает:
- Поедемте отсюда скорее!
Располагаюсь против нее. Повозка трогается с места, покачивается, набирая ход. Я не знаю, куда мы едем, но едва ли там будет хуже, чем сидеть в застенках, ожидая беспамятства. Вспоминаю об оставшейся у стражей Росе. Судьба девушки тревожит меня. С трудом подбирая слова, обращаюсь к незнакомке:
- Вы были очень добры ко мне… Могу ли я попросить вас похлопотать еще об одном человеке?
Женщина склоняет набок свою изящную кудрявую головку, складывает обтянутые кружевом руки на коленях, спрашивает участливо:
- О ком же?
Обнадеженный ее интересом, продолжаю:
- Это девушка, совсем юная. Ее зовут Роса. Она не виновата ни в чем. Она невольная жертва обстоятельств да людского равнодушия. Возможно, у нее не всегда получается отличать добро ото зла, но я твердо знаю, что ничьей памяти Роса не крала.
Незнакомка неожиданно вспыхивает:
- Девушка? Вы просите меня о девушке? Верно, она моложе меня и уж, конечно, красивее, особенно теперь, когда я… Нет, не продолжайте, ничего не хочу знать о ней!
Она резко умолкает, и я понимаю, что обидел мою спасительницу, хотя не могу взять в толк, чем: то ли неловкостью своей, то ли несуразностью просьбы, то ли мокрыми пятнами от одежды на сиденьях ее повозки. Дальше мы едем в молчании. Слышен лишь стук колес да дробный цокот копыт. Навстречу подымаются густые клубы пыли. Мелькают дома: камень и дерево, цветные наличники, блестящие стекла окон, камышовые крыши, печные трубы большие и маленькие, увитые зеленью заборы, а затем все признаки человеческого жилья сходят на нет и мы оказываемся на дороге, петляющей между гор. Поросшие лесом горы эти похожи на свернувшихся клубками зверьков в мягкой зеленой шерстке.
Позади, со стороны покинутого нами города, наползают рыхлые облака. Там, в небесном просторе, движение их кажется медленным. Кучер, помахивая длинным кнутом, знай себе гонит вперед лошадей, точно пытается сбежать от них, и поначалу даже верится, будто у него это получится. Но постепенно облака сбиваются кучами, уплотняются, дымом окутывают горные вершины и оттуда текут вниз, разливаясь по впадинам. Пронзительный солнечный свет сменяется белесой мутью. Тихо и даже сонно, точно мимоходом, облака принимаются кропить мелким теплым дождем. Пыль прибивает к земле, тянет душной тяжелой влагой. Кучер останавливается, чтобы растянуть над нами кожаный навес, который от капель вскоре делается блестящим.