Следуя совету отца Амнесия, я воображал, будто передо мною картина, которую требуется переписать, - такое сравнение мне ближе прочих. Вот и получалось, что днем я расписывал храм, а ночами малевал демона из преисподней. К тому времени мое внутреннее зрение до отказа заполнялось ангелами и архангелами, пророками и святыми. Их светлые образы ложились на гротескные черты моего личного демона, постепенно растворяя и подменяя собой. О нет, он не сделался воплощением чистоты, но и пугать перестал. Я даже осмелел настолько, что пририсовал своему кошмару разбитое пенсне и тонкие тараканьи усики. Ох, и презабавно же он с ними выглядел!
Воодушевленный этой маленькой победой я принялся за образ Богородицы, на создание которого получил благословение от отца Амнесия. Я так вдохновился этим занятием, что напрочь забыл об отдыхе и еде. Забыл бы и о сне, кабы его не сопровождала темнота, препятствующая работе. Красной краской я намечал по штукатурке контуры, чтобы затем залить их цветом. Своею кистью я создавал небо и землю, творил облака, по которым ступала святая дева. Подражая живописцам Ренессанса, внизу я изобразил окутанный дымкой пейзаж: долину с лентой реки, мягкие холмы и острые скалы. Я старался не отступать от канонов иконописи, но в то же время не мог не привнести в образ нечто свое. Моя мадонна стояла боком к зрителю, вкруг ее лица струилось мягкое золотое сияние, заменяющее нимб. В небе за ее спиной занимался рассвет и таяли звезды, немного похожие на яблоневые соцветия. Розовый в отблесках зари хитон облекал фигуру святой девы, синий с серебряными звездами платок укрывал ей голову и плечи.
Благоговейно я касался кистью складок одежд, босых стоп, кистей рук (руки всегда давались мне тяжелее всего), пресветлого лика. Не знаю сам, как так получилось, что черты его точь-в-точь повторяли черты девушки из сна, увиденной мною в вашем доме в свой последний визит. Я понял это не сразу, а только когда образ уже высветлился на стене. Для меня самого стало неожиданностью, что я придал Богоматери облик Януси! Клянусь, я сделал это не нарочно, но абсолютно и безукоризненно точно, точнее даже, чем видел во сне! Незавершенная, она уже пленила меня, призывая бесконечно любоваться ею, и я боялся неосторожным движением кисти испортить это нечаянное сходство, а оттого медлил с завершением.
Я давно заприметил, что любое живописное творение, являющееся отображением событий и явлений либо даже смутной мыслью о них, у каждого из зрителей вызывает различное ощущение, и совсем необязательно совпадет оно с ощущением самого творца. Так и в созданном мною образе никто не видел героини давних мемуаров. Лишь для меня это сходство было очевидным, прочие же просто любовались картиной, которая и впрямь получилась исключительно живо, точно сам Господь управлял моей рукой.
Приходил и отец Амнесий. Привычно садился на каменную скамью под окнами и сидел там, сгорбившись, порою подолгу. Созданный мною образ неизменно притягивал его взгляд. Лицо его просветлялось, морщины разглаживались. Его радость, которую я не мог не замечать, заполняла храм точно немерцающий свет.
- Я не видел этой картины среди ваших набросков, - сказал он мне однажды.
- Я нарисовал ее после нашего разговора, вы очень помогли мне тогда.
Опасаясь упреков в легкомыслии и бахвальстве, я не решился признаться, что списал образ со сновидения, пускай это произошло помимо моей воли.
- Ну что ж, если вы видите в том мое участие, я рад, что наш разговор состоялся. И можете поверить, своей работой вы отблагодарили меня стократ. Ваша картина напоминает мне кого-то, кого я давно потерял.
И вот тут клянусь, дядя, меня настигло озарение. Незримо ударило по голове, как молния на высокогорье. Мир перевернулся своею оборотной стороной, откуда все виделось настолько ясно, что я не понимал теперь, отчего не пришел к этому пониманию прежде, ведь намеки мне были даны давным-давно. Точно впервые, я окинул взглядом отца Амнесия: всю его согбенную фигуру, иссохшие узловатые руки нашедшие опору в камне, выбеленные временем волосы и эту исходящую от него неизбывную, горькую любовь к людям, на какую способен лишь тот, кто перенес многие скорби.