- Вы! – воскликнул я убежденно. – Это были вы!
- А я гадал, как скоро вы сообразите.
Все смешалось у меня в душе: робость, что мы всегда испытываем перед кумиром, отчаянный ребяческий восторг, благоговение, точно от явленного воочию чуда, изумление, трепет, любопытство. Меня несло, я не мог остановиться:
- И имя ваше, и неожиданная забывчивость Антипа, и брат Исидор, сперва потерявший, а затем вспомнивший, куда убрал рукопись, - все это были знаки, которых я в собственной слепоте не замечал!
Я говорил, я задыхался, от распирающих меня эмоций я был в невероятно возбуждённом состоянии, схожим разве что с опьянением. Верно, если бы кто-нибудь из древних мудрецов сошел со своего мраморного постамента и вступил с вами в спор, вы испытали схожие с тем, что испытывал я в тот мир. Я стоял перед человеком, бывшим моим кумиром, с которым частенько говорил мысленно, как другие говорят с собственной совестью, и как оказалось, даже говорил наяву, не узнавая и признав лишь теперь. Стоило прошагать пол-мира, чтобы обрести все, к чему стремилась моя душа, в затерянном среди гор монастыре: и избавление от давнего кошмара, и собственное призвание, и, наконец, эту самую встречу через года!
- Не трудитесь объяснять, мне прекрасно известны ваши чувства. Кабы они вдруг обрели воплощение, сей храм рухнул бы от напора. Хорошо, что чувства нематериальны!
- Столь многое я хотел поведать вам! Спросить столь о многом: и про вашу историю, и о том, что сучилось затем. В душе я говорил с вами, и не раз, но даже помыслить не мог, что это станется наяву!
- Я ведь предупреждал вас: вопросы. Не торопитесь, у меня будет довольно времени ответить на все, даже невысказанные. Только пощадите, не одолевайте меня тотчас! Все-таки я далеко не молод, мне не поспеть за вашей прытью.
Вот так, дорогой дядя, состоялась эта встреча, предвидеть которую мог лишь самый заоблачный из мечтателей, к каковым доселе я себя не причислял. Многое стронула она в моей душе: я начал ставить под сомнение вещи, прежде казавшиеся непреложными, а тому, что раньше отметал за невозможностью, вновь открывал дорогу в реальность. Вечером, в келье я достал записку с адресом Антипа. Все это время она терпеливо ждала среди моих вещей, точно зная, что я ворочусь к ней непременно тогда когда сам я этого еще не знал. Я понял теперь, что мальчик был прав, а я, заточенный в саркофаг веры в привычное, ошибался. Закончив послание вам, я сразу примусь за письмо Антипу и извинюсь за обвинения во лжи. Хотя отец Амнесий не сказал наверно, я убежден, что он забрал у мальчика память вместе с удовольствием от страдания. Я и сам поступил бы также, будь это в моих силах. Дабы успеть передать письма для отправки (а гонцы здесь нечасты), я вынужден отказать себе в удовольствии изложения дальнейших событий, о которых обязуюсь поведать следующим письмом.
P.S. Я не имел удовольствие видеть отца Амнесия в молодости, хотя, разумеется, пока читал дневники, воображение не раз рисовало мне его портрет. Я уже давал вам портрет словесный, теперь же осмеливаюсь приложить нарисованный (разумеется с его согласия, хотя и данного с большой неохотою). Как смог, я постарался запечатлеть теплую ласковость глаз, обрамленных глубокими синими тенями, и впалость висков над скулами. К сожалению, время не властно лишь над нашими душами, к лицам оно безжалостно.
Засим прощаюсь, племянник ваш Николай.
[1] Николай Ильич цитирует Винсента Ван Гога.
[2] Мафорий – традиционное для замужней иудейской женщины покрывало, закрывающее голову и плечи. Мафорий Богородицы обыкновенно пишется красным как знак царского происхождения и страданий.
[3] Несколько измененная история художника, которому впервые в истории во время этюда посчастливилось не только наблюдать, но и запечатлеть с натуры падение метеорита (картина находится в музее внеземного вещества Академии РАН в Москве, реплики разошлись по другим странам).
[4] Отец Амнесий употребляет аналогию апостола Павла: «Но мы, будучи сынами дня, будем трезвиться, облекшись в броню веры и любви и в шлем надежды на спасение» (1-е послание Фессалоникийцам 5:8).
[5] Отец Амнесий имеет ввиду известную цитату, приписываемую Данте: «Самые жаркие уголки в аду оставлены для тех, кто во время величайших нравственных переломов сохранял нейтралитет».
XV. Осень. Неправильная правильность. Проводы