Старушка негромко рассмеялась, следом за ней улыбнулся отец Амнесий. Пожалуй, со стороны наша встреча выглядела вполне обычно: священник, прихожанка и затесавшийся в их общество художник-реставратор. Никакой отданной памяти, никаких затерянных земель, никаких чудес. Отчего бы и впрямь людям не собираться осенними вечерами, когда ветер мечется в пасмурном небе и гонит опавшую листву, чтобы поговорить о делах минувших дней? Похоже, я и сам потихоньку становился героем этой истории, коль скоро такое делалось для меня обыденностью.
Мальчишка из деревни прибежал еще до начала заутрени. Спрашивал непременно отца Амнесия. Зная, что старец пробуждается рано, я вызвался проводить постреленка до его кельи. И действительно, отец Амнесий уже был на ногах, точно ждал вторжения.
- Прабабушка ночью отошла, - с присущей юности не рассуждающей прямотой огорошил мальчишка прямо с порога.
Его слова не удивили старца. Да и сам я, признаться, не был удивлен – очень уж убежденно говорила Лигея об осени и о способности чувствовать мир. Что такое чутье на события, я знал не понаслышке. Как часто оно удерживало меня от казалось бы несомненных решений, заставляло повременить, когда ничто вокруг не предвещало беды! Благодаря ему мне не раз удавалось сберечь человеческие жизни, да и писем моих, дорогой дядя, могло бы не быть, не обладай я этой способностью угадывать не свершившиеся изменения в окружающем мире.
- Пойдете со мной? – предложил отец Амнесий.
Я кивнул. Мне хотелось проводить поэтессу в последний путь.
Деревенские женщины уже обмыли и переодели Лигею. Из лица старушки ушла симметрия, что вчера так резала мне глаза. Лишенное четкости, лишенное страсти, да и самой жизни лишенное тоже оно было не больше чем сброшенный сухой оболочкой, опавшим осенним листом. Я осторожно опустил на грудь Лигее пару сорванных в монастырском саду хризантем, отец Амнесий зажег в ее изголовье еще одну свечу. Вот так, дорогой дядя, тихо и незаметно, ушла из этого мира самая сладкоголосая из сирен, которую, благодаря отцу Амнесию я успел застать в последний день ее жизни.
Этот скорбный повод позволил мне сойтись с еще одной героиней дневников дочерью поэтессы, Антонией и с ее мужем Арсланом – суровым горцем со странной татуировкой на лице и руках, будто повторяющей рисунок вен под кожей. Антония полная противоположность матери, абсолютная дщерь земли без малейшего намека на воздух. Все в ней: движения, манеры, говор - остро, резко, обрывисто. Рукопожатие ее крепко, она не стесняется в выражениях, домашних держит в строгости, хотя добивается этого не волшебством голоса, а твердостью характера. И все же иногда нет-нет да и проскальзывает в ней нечто материнское – проскальзывает, и тотчас, не прижившись, гаснет.
Прикладываю вам портреты обеих, чтобы вы сами могли убедиться (либо усомниться) в моих суждениях. Но Лигею, да простится мне моя вольность, я изобразил не такой, какой видел в последний день ее жизни. Я взял на себя смелость наложить на маску увядания черты, что рисовало воображение при звуках ее голоса, и такой она нравится мне куда больше, да и самой поэтессе, я убежден, пришелся бы по нраву такой портрет – ни одна, даже начисто лишенная тщеславия женщина, не желает видеть себя побежденной годами.
Когда тело Лигеи было предано земле, я спросил у отца Амнесия:
- Отчего вы обмолвились вчера, будто не годитесь ей в проводники? Я не встречал человека более праведного.
К тому времени деревенские разошлись, возле свежего холмика земли осталась лишь дочь покойной. Мы отошли, чтобы не мешать ее скорби.
- Это не объяснить в двух словах.
- Значить ли это то, что мне не следовало спрашивать? Я посягнул на вашу тайну?
- Нет никаких тайн. Пойдемте присядем, коль вы и впрямь желаете услышать.
Мы отошли к дальней из могил, где еще недавно возле куста бузины я рисовал свой этюд. Теперь листья уже облетели лишь ягоды держались на нагих ветвях да гроздьями свисали слезы недавнего дождя. Отец Амнесий тяжело опустился на каменную скамью. Он был печален и не скрывал этого. Тени под его глазами пролегли сильнее, черты лица заострились. Я подумал, зачем я мучаю старого человека своим любопытством, ведь я уже узнал все, что хотел, получил все, к чему стремился и даже сверх того. Не пора ли мне собрать свои немногочисленные пожитки и пускаться в обратный путь? Является ли мое дальнейшее пребывание в обители Святого Георгия благословением свыше или же это только моя блажь?