Больше я о том не заговариваю.
Хотя дорога от стены кажется долгой, в действительности она занимает немногим более пяти дней. Напоследок мы останавливаемся возле очередного забора, ничем не отличающегося от уже виденных мною:
- Все, Иван, приехали. Покамест у нас погостишь, а затем… Имеется у меня задумка одна.
Что за задумка, я узнаю позже. Тамирово родное селение расположено, как водится, на склоне горы: выше реки, ниже небес, - куда уж проще, обычное горское селение. Выше по склону заросшие высокой травой и тонкими деревцами темнеют развалины строений: стены, столбы, три или четыре крыши с торчащими печными трубами, покосившиеся сараи, развалившиеся заборы.
- Прежде люди жили, овец пасли, яблони садили, детей растили, - поясняет Тамир, кивая на остатки строений. - Затем молодые кто переженился, кто лучшей доли отправились искать, а старики избыли свой свет. Ну, пошли-ка глянем, вдруг что там пригодно. Захочешь остаться в наших краях, будет тебе укрытие от непогоды, а нет – на нет и суда нет.
Захочу ли? Я не знаю сам. Я чувствую себя как в первые дни беспамятства – беспомощным перед огромностью мира. Его не объять, не измерить, не понять, не исходить, даже если знать, куда идти. Я не знаю. Мои расспросы ни к чему не привели. И хотя что-то внутри по-прежнему тянет меня вперед, требуя продолжить поиски, я понимаю, что тех обрывков воспоминаний, которые есть в моей голове и в дневниках мало. Я могу до скончания веков бродить от дома дому, от селения к селению и не найти даже следа своих сестер. Если в первые дни беспамятства я шел, словно дикий зверь, ведомый чутьем, то теперь я лучше понимаю этот мир. И не чутье, а знание должно руководить моими действиями. Знание, которого у меня нет. Я не сомневаюсь, что уйду, но мне нужна передышка, в противном случае я просто затеряюсь среди громадности бытия. Пожалуй, я хочу остаться.
Побродив, выбираю один из домов, сохранившийся лучше прочих. А может, дело вовсе не в сохранности, а том, что у входа растет яблоня, усыпанная яркими плодами. Под их тяжестью ветви гнутся до земли, паданцы лежат на крыше, грудами копятся на провалившемся крыльце, устилают плотным покровом камни двора. Мне нравится их яркость, нравится прелый, горьковатый, пьяный аромат, нравятся, как лопается тонкая кожура и хрустит сочная мякоть, нравится даже оскомина, что сводит зубы - без оскомины они были бы слишком хороши, чтобы не заподозрить подвоха.
Дом состоит из единственной комнаты, добрую треть которой занимает печь, а оставшееся место делят между собой кровать, стол и тяжелая лавка. К дому примыкает терраса, ныне превратившаяся в нагромождение досок да хрустящего стекла под открытым небом. Перед домом – навес с провалившейся крышей и опоясанный покосившимся забором двор. Между камней пробиваются сорняки.
Постепенно я приспосабливаю свое новое жилище для обитания: с помощью обнаруженных в других домах инструментов заменяю прогнившие доски, закладываю провалы в стенах, чиню забор и латаю крышу террасы, даже мастерю мебель, которая выходит такой кривой, что я тотчас уверяюсь в собственной непричастности к столярному ремеслу.
С высоты хорошо видно селение, где живет Тамир, раскинувшееся ниже по склону, занятых своими делами жителей, пасущихся коров и коз. Я смотрю на громоздящиеся со всех сторон горы, за вершины которых цепляются облака и туманным водопадом стекают вниз, вниз, вниз. В такие минуты я почти счастлив тем, что могу жить своим трудом, что не нужно думать о том, где встречу завтрашний день, не нужно бояться вновь очнуться в беспамятстве. Возможно, когда-нибудь я все-таки вспомню прошлое. Но даже если и нет, то мне просто хочется бы знать, что там, в прошлом, с теми девушками, которых я знаю как сестер, все хорошо. Кабы я получил весточку от них, этого мне было бы довольно! Я кладу на колени молитвослов – одну из немногих вещей, связывающих меня с прошлым, открываю наугад и не глядя читаю записанные там молитвы. А затем прошу Господа направить меня в моих поисках, дать подсказку, знак, ну хоть какой-нибудь! Прошу горячо, истово, и просьбы эти больше похожи на требования, как будто само исполнение зависит от вложенной в них силы. И вот однажды в ответ на мои молитвы ветер доносит неясный звук. Прислушиваюсь, пытаясь выделить его среди отголосков окружающего мира. Звонят колокола.
[1] Уас Герги – древняя форма имени святого Георгия в дигорском диалекте осетин, сродни Уастырджи (иронская форма имени, от уас – «свято», стыр – «великий» и джи – «Джио, Георгий»