XVII. Колокола Уас Герги. Встреча на лесной тропе
Среди дубравы
Блестит крестами
Храм величавый
С колоколами.
Их зов призывный
Через могилы
Летит так дивно
И так уныло
Алексей Толстой
Они ударяют раз, другой, третий, снова и снова. Переливчатый басовитый гул летит из неведомых далей, ударяясь, дробится о скалы, множится сотней голосов. Дожидаюсь, когда умолкнут последние отголоски – к тому моменту я точно уверен, что колокольный звон не почудился мне. Спускаюсь вниз, в селение. Тамира нахожу в саду, где он подрезает виноградные лозы. Широкая спина мужчины согнута, закривленный нож блестит в кулаке, пот блестит на седых висках. При моем появлении Тамир выпрямляется, утирает виски тыльной стороной ладони.
- Здесь есть храм? – спрашиваю его. – Мне почудилось, били колокола.
- Там, - машет рукой Тамир. – Далёко. Обитель Святого Георгия-в-горе… Не мог ты слыхать колокола Уас Герги.
Возбужденно спорю:
- И все же наверно слыхал! Уж колокольный звон не перепутать ни с чем.
- Как знать, вдруг ты прежде подвизался в обители, а теперь припомнил об ей.
Тамир считает меня обычным человеком, нечаянно позабывшим прошлое. Он не знает, что память я отдал сам, доброй волей и без принуждения, а я не разубеждаю его. Мне надоело быть изгоем, надоела гниль людской брезгливости, стылый пронизывающий страх, который я чувствую всякий раз, едва во мне признают беспамятного. Мне хочется побыть простым человеком, как Тамир, его родичи, сельчане.
- Я пойду туда. Расскажи дорогу!
Старик приседает на корточки, кончиком лезвия намечает на земле черточки, с размаху впечатывает камни и веточки. Когда из всего этого складывается одному ему понятная целостность, принимается оъяснять:
- Идешь до синих скал, там еще коз пасут, - указывает на серый булыжник, возле которого нацарапаны шарики на тонких палочках-ножках. - Оттуда лесом подымаешься по Мерзлому хребту, - еще один булыжник с воткнутыми рядом прутиками. - За Двузуб-горой, ты сразу ее признаешь: она выше прочих, а сверху как будто топором рассечена надвое и снег на вершине в любую пору не тает, так вот, за горой открывается спуск в ущелье. Через ущелье бежит река Изумрудка, знай себе следуй ее течению, – кривое лезвие ведет в земле глубокую борозду и утыкается в несколько мелких камешков, сложенных горкой. – Потом утес увидишь, что твой иконостас: весь точно нарочно каменными плитами сложен, ровнехонько так, одна к одной. Вот тогда от реки сворачивай и опять иди вверх. Там уже не собьешься, другого пути нет. Сперва увидишь погост с часовенкой, затем деревеньку – дома лепятся на скалах, что твои Гнезда, а насупротив-то Уас Герги стоит.
Тамир с размаху вгоняет в землю нож по самую крестовину, и я понимаю, что объяснение окончено. Уже собираюсь идти, как он меня окликает:
- Погоди-ка! В Гнездах мой дальний родич живет, Иолго. Гостинец ему передать хочу. Прихвати, сделай милость!
Мои сборы кратки: вяленое мясо, сухари; вода в горах найдется всегда, а вот от предложенного Тамиром вина не отказываюсь. Подумав, складываю с собой тетради – не потому, что они нужны мне, а потому, что боюсь их потерять, ведь они последнее, что осталось от меня прежнего. Ну гостинец, само собой, беру. Им неожиданно оказывается лопоухий щенок с умильными влажными глазами и темными пятнами на светлой шерстке. «Из крайнего Найдиного помета», - хвалит Тамир. Как и все местные жители он суеверен: скажешь «последний», так и будет помет последним. А слово «крайний», ни к чему не обязывает. Так и иду с крайним щенком. Он то убегает вперед, гоняя сусликов (это те самые шустрые зверьки, которых мне не удалось поймать), то возвращается, подгоняя своим лаем уже меня; играет, лезет под ноги, призывает побегать. Бежим наперегонки, лишь ветер в ушах свищет. Оно и кстати – на высоте, куда я забрался, даром что ближе к солнцу, заметно холоднее.
По названным Тамиром приметам легко ориентироваться: вот Двузуб-гора с побеленными снегом вершинами, вот ущелье с рекой на дне, в которой щенок неминуемо мочит пузо, вот над течением вознесся утес, точно и впрямь сложен выглаженными плитами, будто иконостас под открытым небом. Утес сияет под солнечными лучами и кажется, что от него исходит благодать. Останавливаюсь, любуюсь на это чудо, пока не начинают слезиться глаза. Щенок нетерпеливо лает: пошли, мол, дальше, хорошо же играли!