— А мне что делать? — насупился Тарас. — Если такова воля отца, может, и искать его не надо?
— Рада б присоветовать, что путное, да не ведаю… Может — сам в нужное время объявится… А может, Тимофей для того и спрятался, чтобы только родной сын его смог разыскать и помог из напасти выпутаться. Он, хоть храбрый казак и характерник, но — человеческой крови. Многого не видит, многое недопонимает. Сам решай, Тарас. Как сердце подсказывает. Оно, хоть и глупое, но порой дальше и глубже самого большого ума зрит. Ладно, внучок… — узрев какой-то только духам ведомый знак, заторопилась Аглая Лукинична. — Пора нам прощаться. Засиделась я… Скоро петухи запоют.
— Неужто никогда более не свидимся? — обнял бабушку Куница, прижимаясь лицом к ее, и в посмертии, шершавым ладоням.
— Отчего же не увидимся? — Аглая Лукинична ласково взъерошила чуб парню. — На сороковой день врата Яви еще раз откроются для меня. Ну а после, как вспомнишь — закрой глаза и разговаривай мысленно. Обязательно отвечу. Только ужо по пустякам не беспокой. Теперь ты взрослый — своим умом жить должен… Ну, прощавай, соколик… За дверь не провожай. Ложись лучше спать — ночь-то еще не кончилась. И вот еще что — не задерживайтесь на хуторе дольше необходимого. Не доброе тут место. Слишком сильно навью пахнет… Ничего худого для вас, я не чувствую, но неспокойно как-то… Счастья тебе и Ривке. Живите дружно… Благословляю…
Аглая Лукинична исчезла в один миг. Сморгнул парень глазами — ан и нет ее… И если б не ополовиненная кружка квасу на столе, да мокрое пятно на животе — подумал бы: померещилось спросонья…
Куница, хоть пить уже и расхотелось, все ж встал с лежанки и взял в руки кружку. Странно, но парню показалось, что обожженная глина все еще хранит тепло рук бабушки. Хотя, именно это, уж точно пригрезилось, поскольку посуда была не просто холодной, но и запотевшей.
Глотнув кваску и перекрестившись, Тарас улегся вновь с мыслью о том, что теперь уже не заснет до утра, но ошибался. Сон накатился мгновенно и чуть насмешливо, как падает на голову пустая сосновая шишка. Неожиданно, зато и не больно.
ВТОРОЙ СОН ТАРАСА
Шагнувшая из ночной тьмы на свет костра, незнакомка оказалась столь изумительно прекрасной, что Тимофей сразу уразумел — он зрит еще один странный сон. Только теперь более приятный — о бабах… Похоже, басурмане натирали острия стрел не обыкновенным ядом, а еще и усиленным заклятием.
Восхищенно рассматривая великолепное тело, едва прикрытое полупрозрачной муслиновой рубахой, он хотел только одного — чтоб ничто, даже случайно не потревожило великолепное сновидение. Уверенность в том, что он сладко спит, казаку подтверждала и кожа молодой женщины, редкого в здешних местах темно-коричневого цвета. И если б на месте Тимофея оказался кто-то другой, то мог бы и испугаться. Но бывалому запорожцу приходилось видеть в басурманских краях невольников из разных чужедальних стран. В том числе и чернее угля или самой темной ночи. Соскучившийся по женской ласке, казак совершенно не удивился подобному сновидению, а что его буйное воображение призвало в сон молодую арапку, так-то дело десятое. Главное — все женские прелести при ней, да еще и самой высшей пробы. На Бахчисарайском рынке и сам султан, обильно пуская от вожделения слюни, заплатил бы золотом по весу, лишь бы заполучить эдакую красотку в свой гарем.
Ловко изогнувшись, красавица подбросила в догоравший костер несколько веток, и взметнувшееся позади пламя, еще выгоднее высветило каждый изгиб ее соблазнительного тела.
Удостоверившись, что ее изящество оценили по достоинству, молодая женщина неспешно подошла ближе и остановилась в полушаге от Тимофея.
— Ну, здравствуй, казак… — промурлыкала мягко и чуть игриво. — Не скучно одному ночь коротать? Не холодно?
Смотреть снизу вверх на такую красотку даже в полутьме ночи, тяжелое испытание для мужского нрава и самообладания. Взгляд запорожца алчно заскользил по ее стройному телу, теперь освещенному не уснувшим костром, а — пронзительно ярким светом, выкатившейся на небо, полной луны. Перебегая по упругому животу от задорно вздымающейся груди на стройные бедра и обратно — совершенно не в состоянии надолго задержаться на чем-то одном.
— И тебе не кашлять, красавица… — хрипло промолвил, как застонал, Тимофей. — Еще как скучно… Тебе и не вообразить. А скажи-ка мне, милая: откуда такие царевны берутся на свете?