Но кому столь важное дело поручить можно, чтоб по совести, без обману? Чтоб не терзаться после бессонными ночами: а не зреет ли и здесь крамола? Не продался ли доверенный человек врагам заклятым? Милюта у царя один, все дыры им не заткнешь. А прочим — нет у Иоанна веры. Слишком падки людишки на злато. Не то что царя и государство, мать родную продадут. Заплатил бы кто изрядно…
А домовой неподкупен. Нет у него нужды ни в деньгах, ни в драгоценностях. Одной заботой о добре хозяйском, как и государь, живет он. Такого не собьют с пути истинного, не уговорят на измену. И резон прямой. Что для домового важнее всего? Чтобы его хозяйство — дом исправным был. Крыша не прохудилась, стены не обветшали… Ну, так те же стены — они и внутри, и снаружи свои. Одним слово, уговорил Иоанн Васильевич. И стал домовой Феофан заправлять службой тайного сыска, только не внутри государства, а снаружи — за пределами Московии. И тех, кто ради добра страны, готов был жизнью рискнуть, по царской указке, тайный дьяк тоже подбирал в основном среди оборотней. Тех, кому двойственная сущность не позволяла уживаться с соседями, и не давала долго на одном подворье засиживаться. А государева служба позволяла неприкаянным бедолагам и документы нужные справить, и с места на место перебираться, не вызывая подозрений и лишних вопросов. Особенно у церковников. Пока еще не возомнивших себя высшей властью и покорных воле помазанника Божьего.
Чуткие уши домового уловили шум создаваемый крыльями большой птицы мгновением раньше, чем огромный беркут влетел в распахнутое окно. Орел привычно опустился на пол и оборотился человеком. Не глядя протянул руку, подхватил с рундука овечий тулуп и набросил его себе на плечи.
— Вечер добрый, хозяин. Чем нынче гостей потчевать будешь?
— Смотря какие новости гость принес, — в тон опричнику ответил Феофан. — По заслугам и почёт. Иль порядок позабыл, Василий? И то — давненько не показывался.
— Помню… Разные новости, дьяк. Одна, совсем, худая, а вторая — даже не знаю. И так, и эдак повернуть можно.
— А вот об этом не тебе судить, молодец, — хмыкнул домовой. — Знаешь, оно всяко бывает. Иной раз людишкам докука, а государству — чистый прибыток.
Потом спрыгнул со скамейки и подошел ближе. Стоя рядом с Орловым он доставал опричнику аккурат до средней пуговицы.
— Ну, выкладывай, с чем пожаловал?
— Горло бы промочить сперва, хозяин, а то слова застревают?..
— Будет тебе и попить, и пожрать… Сейчас кикимора принесет, я уже позвал… — простовато ответил Феофан и начальственно повысил тон. — Не томи, Василий! Я же не вчера уродился. Понимаю, что за "будь здоров", ты крыльями махать не стал бы. Что случилось?
— Кого-то из наших в орде схватили. Перед смертью он сумел до меня дотянуться и передать, что орда в поход готовиться.
— На Русь?
— Нет, на латинян.
— Значит, опять окраинными землями пройдут. Еще немного и совсем обезлюдеет казацкий край… И помочь бы надо соседям, да нечем. Самих ливонцы за руки держат. Но все равно стоит государю доложить. Болит его сердце, за весь православный люд радеет… Много не сможет, но дозволит атаманам донскую вольницу на помощь запорожцам поднять? Или — огненного зелья казакам пошлет.
— А ты, Феофан, сам в церковь ходить не начал? — усмехнулся оборотень. — Уж больно складно и горячо о православии рассуждаешь.
Домовой вернулся на свою скамью. Разговаривать назидательно и с властными нотками в голосе, глядя на человека снизу вверх — довольно затруднительно. Получив возможность взглянуть Орлову в глаза, Феофан почувствовал себя гораздо увереннее. Настолько, что потребность, корчить из себя начальство, исчезла напрочь.