Я смотрел вслед удаляющемуся левиафану, чувствуя тяжесть его ужасающего тела, почти не подозревая, что уже мертв и скоро окажусь в его пасти.
* * *
Бледные башни и зеленые парки Вечного города, проплывающие под моим шаттлом, казались вещами, застывшими во времени, как будто золотистый свет, падающий от далекого солнца, был чем-то вроде янтаря. Но для флайеров, которые, словно пчелы, перелетали с одной летающей платформы на другую, все это казалось неподвижным, как камень, миниатюрой скульптора или копией художника, экспозицией, созданной для меня и только для меня.
Нереальный город...
Все это было иллюзией. Погребальная маска из мрамора и золотой филиграни на лице, давно сгнившем. Требования Гарендота и открытие его машины раскололи эту маску, и теперь галактика заглядывала внутрь, мельком замечая разложение. Империя была слаба - хотя до начала войны она никогда не была столь велика. Сам ее размер стал ее гибелью, поскольку она создала для себя территорию, слишком большую для защиты любым человеческим разумом и армадой.
Я поежился, кутаясь в пальто, наблюдая, как проплывают башни.
Даже если бы мы смогли уничтожить сьельсинов, гниение, скорее всего, оказалось бы фатальным. Простой акт отказа от всех притязаний на Норманские звезды разрушил бы маску и иллюзию имперского превосходства.
По всей галактике заходило имперское солнце. На смену ему придет эпоха - не тьмы, а бесчисленных меньших огней. Там, где исчезло имперское солнце, звезды, которым несть числа, засияют ярче. Наша империя - ее порядок - исчезнет, и в Эпоху Ночи, Эпоху Звезд, которая должна была наступить, воцарится хаос. Война. Война не только с лотрианцами, с которыми храбрецы сражаются даже сейчас, когда я пишу эту страницу, но и с норманами, с Экстрами, с тем, что осталось от Великой армии Латарры… и от мечты Лориана.
И с тем, что лежит за ее пределами...
* * *
"Лорд Марло?" Один из моих марсианских сопровождающих подхватил меня, когда я споткнулся на выходе из флайера.
"Я в порядке, Ларок", - отмахнулся я, удерживая равновесие.
Встреча с Самек потрясла меня, а короткий перелет из дворца в марсианскую цитадель дал мне достаточно времени для молчаливых размышлений, чтобы сожаление расцвело, как сорняк. Я отрекся от веры, угрожал верховному священнослужителю - агенту Хора, ни больше ни меньше - и говорил о своей собственной смерти и возвращении, а также о чудесах, которые сотворил на Беренике и Перфугиуме.
Это было глупо.
Дверь, ведущая внутрь, была открыта, но я задержался на лестнице, плотнее запахивая пальто. День выдался прохладный, как будто само солнце лишилось огня. Я позволил марсианам провести меня внутрь и по коридору к лифту, который должен был поднять меня на уровень гостевых аппартаментов высоко над нами. Я оперся о поручень, подавленный событиями дня.
Когда мы дошли до конца коридора, я запнулся.
"Где стража?" спросил я Ларока.
У двери снаружи должны были стоять два человека.
"Неизвестно, сэр", - последовал ответ. "Я свяжусь с сэром Кантоном".
"Сделай это", - велел я.
На двери не было никаких признаков взлома. Панель управления осталась нетронутой и, судя по всему, в нее никто не вмешивался. Она приняла мой код и включилась, мягко сдвигаясь в сторону. Раздался звон колокольчика, и из покоев для слуг вышел Нима, торопясь ко мне, его брови нахмурились от какой-то срочной жалобы. "Доми!" - жаловался он на джаддианском. "Она не хотела оставаться снаружи. Настаивала, чтобы я впустил ее".
"Нима". Я поднял руки, чтобы остановить слугу на полпути. "Охранники у двери. Куда они делись?"
"Отослала их прочь! Вот что я вам говорю!" - жаловался слуга Немрутти. "Она в ваших покоях, сэр, что совершенно неподобающе - я сам ей об этом сказал! Но она не захотела слушать".
"Кто в моих покоях?" спросил я, с облегчением обнаружив, что мужчина находится в одном из своих обычных настроений. "Где Кассандра?"
"Ушла в спортзал", - обьяснил Нима, отвечая на второй вопрос и забыв о первом. Он приостановился, заметив Ларока и другого марсианина, стоявших у входа. "Охранники вернулись!"
Положив руку на плечо слуги, я пояснил: "Нет, они пришли со мной. Кто здесь?"
Суровое лицо Нимы вытянулось, и его голос смягчился. "Мой господин, вы нездоровы? Вы вспотели!"