Возвышенный называл это место имитариумом, и, хотя мне казалось, что я догадываюсь о значении этого названия, я не был готов к полной реальности. На мгновение все погрузилось во мрак. Затем двери наверху лестницы открылись, я почувствовал порыв воздуха, и из комнаты наверху хлынул бледный солнечный свет. Это был свет полудня - бледно-серебристый в этом мире, - хотя я знал, что уже почти закат и что в этот самый момент золотые лучи струились через окна в комнате, где сидели в ожидании Кассандра и Селена.
Среди тавроси редко встречаются настоящие материальные ценности. Возможно, лучше сказать, что они ограничены. Многое из того, чем они владеют, существует только виртуально, в виде данных, хранящихся в сети, образованной их коллективными нейронными связями. Больница, где они пытались очистить сознание Валки от червя Урбейна, показалась мне унылым и стерильным адом, местом из тускло-серого и побеленного бетона, хотя Валка говорила о темном дереве и цветах, о мягкой музыке, которую я не мог слышать. Двум тавроси не нужно было соглашаться в том, какую реальность они воспринимают, чтобы одна и та же комната могла казаться голубой одному наблюдателю, а зеленой - другому. Они всегда отстаивали свою волю и личные предпочтения в окружающем их мире, каждый из них наполовину жил во сне, подобном снам мерикани, - снах, которые я один в Эдде не мог видеть.
Имитариум Калена Гарендота был похож на эти сны, а также на голографические оперы моей матери.
Достигнув верха лестницы, я оказался на балконе с видом на Белый город Монарха. Солнце стояло высоко, почти прямо над головой. День был ясный и светлый, а ветер дул с запада, обдувая зеленые холмы, которых я никогда не видел.
Лабиринт исчез, исчезли столбы пара от приземленных кораблей, служивших Белому городу генераторами энергии, а вместе с ними и все корабли. Огромный город раскинулся за холмами и под массивным дворцом - море из белого камня.
Строительство было закончено. Вдалеке над всем этим возвышался бледный шпиль высотной наземной станции, известняковый фундамент уступил место каркасной конструкции из блестящей стали, с вершины которой поднимался лифтовой трос, черной полосой исчезавший в небе. Пока я наблюдал, бледный ромбик грузового подъемника поднимался по тросу, начиная свое медленное восхождение к небесам.
Онейрос исчез.
Я подошел к перилам, сразу вспомнив ветреные ночи на террасах зиккурата под замком Боросево, аромат духов Валки в ночном воздухе. Верх на перилах был из меди, блестевшей, как кованое золото, и, отвернувшись от города, я посмотрел на возвышающийся позади дворец.
Это была пирамида, увенчанная золотом и гладко отполированная, ее вершина, по моим прикидкам, возвышалась почти на милю от площади, которая лежала внизу, где играли высокие фонтаны и ходили взад и вперед люди.
Я осторожно дотронулся до перил и почувствовал холодный металл под пальцами.
Я отдернул руку, словно обжегшись. Я был так уверен, что это голограмма. Так уверен, что изображение города было подделкой, а ветер и шум далеких шаттлов - искусным симулякром.
"Великолепно, не правда ли?" - произнес глубокий голос со странным акцентом.
Повернувшись, я обнаружил, что не один. Человек появился словно из ниоткуда.
Я сразу узнал его, видел изображение, витавшее в воздухе императорского кабинета.
Он был высок, король людей, гигант истории и на самом деле. На его голове не было ни короны, ни венца, а волосы - черные, как у меня, - были намаслены и аккуратно зачесаны назад с широкого лба, плавно завиваясь за ушами. Вместо короны он носил золотой воротник, который полностью скрывал шею, простираясь на грудь и плечи. Латарранский сокол сиял на этом воротнике над грудиной, над головой которого красовался солнечный диск - единственный черный бриллиант диаметром в два дюйма. Он держался с достоинством императора, высокий и прямой, заложив руки за спину. Но если наш Цезарь был одет в белое, то Кален Гарендот был окутан тьмой. Действительно, туника до колен и плащ, ниспадающие из-под золотого воротника, были такими темными, что, казалось, впитывали солнечный свет, лишая белизны сияющий бледный камень, окружавший его.
Но под этой тьмой он был облачен в доспехи из мерцающего золота. Золотыми были поножи, закрывавшие его ноги, и золотыми - сабатоны. Из золота были нарукавники и латные рукавицы, скрывавшие могучие руки, и золотой пояс на его узкой талии, весь испещренный надписями на непонятном мне языке.