"Знаешь, это было предложение императора, чтобы мы завербовали ирчтани для "Гномона", - пробормотал он, пытаясь совладать со своим дыханием. "Он сказал, что они верят, что ты своего рода пророк".
"Как Дораяика", - едко сказал я. После неловкого молчания я продолжил: "Они думают так, потому что их предки сражались вместе со мной. Благодаря этим предкам они теперь путешествуют по звездам. Сражаются за Империю. Умирают за нее. Они видят в этом дар".
"Они видят в этом приключение, милорд!" - сказал старик, который был намного моложе меня. "Так оно и есть!"
"Это не приключение, Фридрих", - возразил я. "Это бремя".
Старик снова закашлялся, а когда закончил, сказал: "И это тоже".
"Ты умираешь?" спросил я.
"Смерть приходит ко всем!" - воскликнул он почти радостно. "Да, я умираю. Рак. Не болезнь Леты, конечно! Обычная. Врачи дают мне меньше пяти лет".
"Мне очень жаль", - сказал я, сожалея о своем вопросе.
"Нет!" - сказал он. "Мне двести сорок семь лет, судя по моим клеткам. Мне будет жаль, если я не доведу дело до конца". Он замолчал, и мы долго стояли, слушая шелест песков. "Я вернусь на "Троглиту" завтра. Я слишком далеко от своих врачей и от мысли обо всем этом мышьяке..." Он содрогнулся. "Мать-Земля, но здесь тихо. На борту корабля никогда не бывает тихо".
Высоко вверху свет спутника мигал зеленым на фоне неподвижных звезд там, где он проходил по своей рабской орбите. Я наблюдал за ним. Когда он скрылся за горизонтом, я сказал: "Первые космоплаватели перепутали Тихого и Вайарту, как ты сказал. Император сказал то же самое". Я искоса взглянул на старого начальника разведки. "Ты чего-то недоговариваешь, Фридрих?"
Старик покачивал головой в такт моим словам, но ничего не сказал.
"Вы обратили внимание на глаза? На фреске в гипостильном зале?" Когда Оберлин не ответил, я надавил, полностью поворачиваясь лицом к древнему патрицию. "Это были человеческие глаза".
Абсолютная тишина.
"Мне нужны ответы, сэр", - сказал я, напомнив ему об огромной пропасти лет между нами, о классовом разрыве и всех вытекающих из него полномочиях.
"У меня их нет, правда", - ответил Оберлин.
"А Тихий - один из них?" спросил я сквозь стиснутые зубы. "Письмена те же. Отметки на фреске. Анаглифы!"
Оберлин закашлялся, прежде чем смог достать свой платок. "Честно говоря, я не знаю, лорд Марло".
Зарычав, я схватил старика за лацканы. Оберлин вскрикнул, затем закашлялся еще сильнее. Я почувствовал, как его слюна попала мне на лицо. Мне хотелось поднять его с песка, но вместо этого наклонился, ничего не говоря.
"Вот почему ты здесь", - сказал Оберлин, голос его стал совсем тихим. "Вот почему ты нам нужен. Ты единственный, кто может знать".
Красный свет, жесткий и зернистый, замерцал у меня перед глазами. Я узнал прицел какого-то стрелка, снайпера с электрошокером или дротикометателем. Зарычав, я отпустил старика и позволил ему пошатнуться под действием собственной силы.
"Твои способности. Твои... отношения с этим… делом, - выдавил Оберлин, - ты - часть головоломки, разве ты не знаешь?"
ГЛАВА 12
РЯБЬ
Наступило утро, и с ним пришел Тайбер Валерьев. Дюрантийский ксенолог получил приказ показать мне камеру, где умер Манн. Я разбудил Кассандру, и мы двинулись через лагерь вниз, к развалинам Фанамхары, останавливаясь, чтобы закрепить прозрачные защитные маски, которые часто носили рабочие на стройке Вайарту. Это были козырьки из прозрачнейшего алюмостекла, плотно прилегающие к лицу, как раз перед ушами. Под подбородком жужжал маленький вентилятор, пропуская поток отфильтрованного воздуха через рот и нос каждого из нас.
Помещение, в котором когда-то хранились припасы, находилось по левую сторону главной аллеи, в одной из базилик - колонном зале, украшенном узкими стрельчатыми окнами с глубокой резьбой, так что треугольные лучи солнечного света падали на выщербленный каменный пол. Стена напротив двери и квадратные колонны внутри были покрыты линиями синеоформ Вайарту, каждая из которых была глубоко высечена в зеленом камне каким-то давно заржавевшим резцом.
"Они вывезли склады сразу после того, как это произошло", - сказал Валерьев, голос его был приглушен фильтрующей маской. "Переместили их внутрь Большого гипостиля, в одну из боковых камер. Оборудовали другое место на следующей площадке".
Я абсурдно осознавал, как звенят мои каблуки в этом твердом и пустом месте. Каждый шаг отдавался эхом сотен ног, пока я не стал казаться целым взводом. Несмотря на шум людей и экскаватора, работавших снаружи базилики, тишина в этой комнате была похожа на тишину церковного святилища. Можно было почти ожидать увидеть иконы из резной слоновой кости, свечи по обету и почувствовать запах свежих плодов жертвоприношения, начинающих киснуть.