Так это или не так, но в те дни Андрей явно ощущал на себе завистливо — влюбленные взгляды московских тусовок, куда водили его на показ Аксинья и Макс. И это льстило. Всеобщая восторженность достигла апогея на прощальной вечеринке, когда уже все изрядно взбодренные выпитым, пустили по кругу кубок — плафон, снятый с люстры в честь будущего северянина. При трепещущем свете фронтовой коптилки сделанной из старой гильзы артиллерийского снаряда, под торжественный речитатив присутствующих: «На Полярных морях и на Южных по изгибам зелёных зыбей…» Андрей, поклонившись на четыре стороны света, первым испил «огненной воды». Затем ему вручили зонт и «буденовку», чтобы атмосферная влага не попортила светлой головы северного первопроходца, валенки с галошами, чтобы с земной мокротой в изнеженное южное тело не проникала злодейка хворь и библиотечку «Сокровища лирической поэзии» — чтобы в полярной глуши не остывала душа…
…А потом… Потом они вяло переписывались с Максом ибо новостей ни у того ни у другого особых не было, а жизненные интересы у каждого были разные. И переписка заглохла сама собой. О существовании друг друга оба от случая к случаю узнавали окольными путями от общих знакомых и родных.
И вот эта неожиданная встреча в подземном переходе почти через десять лет.
…Низкий стеклянный столик был изящно сервирован. После традиционных тостов «За встречу!», «За хозяйку!», «За тех, кого нет!» разговор вошел в неспешное русло «А как там у вас?». Около десяти вечера Аксинья, пожелав друзьям приятной беседы, ушла укладывать восьмилетнего Олега. Они остались вдвоём. Долго молчали, разглядывали друг друга, прикидывали в уме, как поработали над ними годы.
«Макс плохо выглядит, — мысленно отмечал Андрей.— Землистое, аскетически нервное лицо. Вкалывает, наверное, „по-чёрному“ и зашибает не в меру — вон какие мешки под глазами».
Перехватив изучающий взгляд Андрея, Горский разлил по рюмкам водку, кивнул: «выпьем!». Похрустел огурчиком и нехотя начал:
— Ты думаешь в столице райская жизнь?
— С чего ты взял, что я так думаю? — удивился Андрей
— Думаешь, думаешь. Квартира в центре Москвы, дорогая мебель, машина. Не ты первый так думаешь, — с ожесточением продолжал он. — Так вот знай, что столица это большая крысиная помойка, в которой идет постоянная борьба за выживание. По головам, по спинам, а если надо, то и по трупам — только вперед, только вперед. Без остановки. Иначе затопчут.
Макс снова налил. Жестким прострельным взглядом вперился в Андрея:
— Здесь нужны не мозги. Вернее нужны особые мозги. Чтобы двигаться по служебной лестнице, ты должен напрочь забыть о своем самолюбии, своих амбициях, своих способностях. Но, зато должен чувствовать шкурой, волосами, обонянием коньюктуру каждого дня, значимость каждого жеста, каждой фразы и желания шефа. Помнить наизусть дни рождения не только его и всех замов, но и всех их родственников, включая любимого попугая Кешу. И не просто помнить, а ненавязчиво, со вкусом, и главное в резонанс настроению приносить свои поздравления. Ты должен отслеживать отношение к себе и при первых признаках снижения к тебе интереса находить способ вновь доводить его до устойчивого состояния. Ты должен быть всегда под рукой, но не на глазах. И многое, многое чего ещё ты должен…
— По-моему, ты устал и на кого-то или на что-то сейчас обозлен, — попытался «закрыть» эту тему Платонов.
Но Горский уже «закусил удила» и остановить его было невозможно. Андрей, откинувшись на спинку кресла, приготовился слушать.
— Хренотня! Уж если на кого и обозлен, так на самого себя.
— Ну, уж тебе-то, как говорится, нечего Бога гневить! — пожал плечами Платонов.
— Брось ты, — оборвал его Макс. — Это внешне всё просто и красиво, а знаешь ли ты, дружище, каким образом всё это досталось?
— Не знаю. Да и незачем мне это знать. Чужая жизнь — потемки. А в потемках лучше не шастать.
Горский снова разлил по рюмкам.
— Может, хватит? — спросил Андрей.
— Не хватит! — рявкнул Макс.
В комнату заглянула Аксинья:
— Ты можешь потише? Ребенок спит!
Платонов поднялся:
— Давай на этом закруглим. Мне ещё ехать в Химки