— Сиди! Сегодня ты мой гость и никуда не поедешь! Нам надо поговорить!
— Завтра и поговорим. Зачем создавать лишние хлопоты Аксинье?
— Не завтра. Сегодня! — крепко сжал Андрея за локоть Макс.
Было видно, что норму свою он уже перебрал, и теперь важно было его сдерживать.
…Макс сидел с запрокинутыми за голову руками, сосредоточенно вглядываясь в висевшую напротив картину. На ней пыльный проселок петлял среди спелой ржи. Вдоль обочины лепились сиреневые головки репья и колючего татарника, да стайки белых ромашек. Поодаль небольшая березовая рощица, обласканная знойным ветерком, а вдали зеленела стена соснового бора. По лазоревому полуденному небу плыли пышные копны белых облаков.
— Хочу домой! В Сибирь! — глянув на Андрея, выдохнул Макс.— Мне надоело пресмыкаться и лизать задницы всем этим столичным ханжам.
Андрей никак не отреагировал на его стенания.
— Платонов, я завидую тебе! — неожиданно объявил Горский.— Я всю жизнь завидую тебе! — почти простонал он.
— Нашел, кому завидовать — пожал плечами Андрей.
–Не паясничай Платонов, — оборвал его Максим.— Ты всегда был в моем понимании очаровашкой; — пьяно настаивал Макс. — Именно очаровашкой в классе, в спорте, потом — синегюйсовым курсантом моряком, золотопогонным лейтенантом флота Российского. Этаким Печориным двадцатого века. Тогда, в последнюю нашу встречу, когда провожали тебя на Север, ты, не прилагая ни грамма усилий, посводил с ума всех наших девчонок. Марина, та, что подарила тебе, олуху, свою любимую библиотечку «Сокровищ мировой поэзии», как последняя дура, потом убивалась по тебе, а ты даже не соизволил написать ей и поблагодарить. Ты жестокий и эгоистичный, Платонов. Ты надменно проходишь через всех нас, как ледокол через сплоченные льды. Ты прёшь вперед сосредоточенно и твердо, не оглядываясь по сторонам, не замечая боли и страданий других, совершенно не заботясь о том, что творится там, за кормой в кильватерном следе твоих винтов…
— Аркадий, не говори красиво! — усмехнулся Платонов.
— Причем здесь Аркадий? — взвился Горский.
— Классика надо знать! — ответил Андрей. — Так тургеневский Базаров урезонивал своего друга
— Зря тратишь свою эрудицию, — огрызнулся Макс, — здесь нет прекрасных дам.
И его понесло дальше:
— Знаешь, как я завидовал тебе, когда узнал, что ты поступил в морское училище? Я выл, я не находил себе места. Потому что свершилась большая не справедливость. В училище должен был поступить я, а не ты. Я с детства мечтал быть военным. Ты не знаешь, а я в шестом классе рвался в суворовское, хотел, как отец, стать артиллеристом. Не получилось. Мать не отпустила. Потом в десятом классе упрашивал медицинскую комиссию не писать в освидетельствовании плоскостопие. Ни хрена! А ты запросто, можно сказать без всяких усилий — раз и в дамках! Твоё место в науке, в авиации, но уж никак не во флоте.
Это было что-то новое. Так Макс ещё никогда не раскрывался.
— А в авиационный ты не поступил, по своей глупости и твердолобости. Подумаешь, не добрал двух баллов. Ведь их запросто можно было добрать, надо было только найти подход к экзаменатору. Я же сумел пересдать математику и поступить! Но, куда там! Мы же гордые. Мы же принципиальные и прямолинейные как солнечный луч! А в училище вообще пошел неизвестно для чего. Так, по случаю: предложили — пошел, а не предложили бы — не пошел.
Здесь Макс бил в десятку. Действительно, об училище Андрей никогда и не помышлял и военным стал случайно — пришла разнарядка в военкомат. Его вызвали и сказали: «Надо ехать». И он поехал. Но, даже став офицером, в душе оставался штатским человеком. Его всегда раздражала внешняя военная атрибутика, поэтому командирских дел старался избегать. А военная судьба оказалась благосклонной — он, в основном, был связан с техникой, с решением чисто инженерных задач и это его вполне устраивало.
Платонов с любопытством разглядывал возбужденного Макса и вдруг расхохотался.
— Чего ты ржешь? — обиделся тот.
— Да вот вспомнил, как я тебе у нас в сарае морду набил за то, что ты наврал, будто бы Танька Булгакова хочет со мной встречаться и просила тебя передать мне записку. Я как идиот поверил, пришел на свидание, а ты с Танькой и Ольгой наблюдали из-за кустов сирени и издевались надо мной. Мне потом Ольга рассказала, что Танька обещала тебя поцеловать при всех, если ты выманишь меня на свидание. Вот я тебе за это-то морду и набил. Ты всегда был авантюристом.
— Лучше быть авантюристом, чем таким дураком как ты, — взорвался Горский. — На гражданке ты со своим чистоплюйством пропал бы в два счета. Здесь действуют волчьи законы, а ты библейский ягненок и тебя либо мигом сожрали бы те, кто пошустрей, либо жизнь, подубасив, сделала бы зверем…