Проснулась Дора. Подошла к хозяину. Положила тяжелую голову ему на плечо и тихонечко заскулила. Прохоров нежно погладил собаку, дал ей кусочек сыра. Она благодарно лизнула его в щеку и улеглась рядом.
От волнения лицо Прохорова побледнело. Он грустно улыбнулся Андрею, разлил по рюмкам. Не предлагая, махом выпил. Задумчиво погладил притихшую Дору. Чувствовалось, что он многое выстрадал, передумал и проанализировал и очень нуждался в слушателе, который бы понял и внял его словам.
— Вся наша беда в том, что мы, я имею людей, очень падки на лозунги. И этим ловко пользовались и пользуются политики всех мастей для решения своих узкоклановых задач. Ещё Сталин на заре революции втолковывал своим идеологам, отсылая их в массы: «Лозунг должен быть краток и понятен всем. Лозунг не надо анализировать, его надо усваивать и руководствоваться им». Вспомни: «Война дворцам!», «Мир народам!», «Земля крестьянам!» и так далее. Вспомни и пролетарский гимн «Весь мир насилья мы разрушим до основанья — Прохоров сделал акцент и на распев протянул „до…ос…но…ва…нь…я“, — а затем, мы наш, мы новый мир постоим. Кто был никем, тот станет всем…» Вдумайся-ка в эти слова…Вот на таких лозунгах штыках мы и несли в темный, замороченный народ революцию с правильными, по сути, идеями, но топорным их воплощением в жизнь. А дальше? Дальше, как говорится, имеем то, что имеем. Однако в природе существуют, как я тебе уже говорил, объективные законы, а мы почему-то возомнили, — с яростью произнес он, — что можем творить всё, что угодно, и что законы природы для нас не указ. И даже придумали на этот счет очередной лозунг «Мы не можем ждать милости от природы! Взять их у неё — наша задача!» Так вот природе, в принципе, наплевать, хотим или не хотим мы признавать её законы. Она первична, а законы её всесильны. И одним из основополагающих её законов является принцип достаточности. Суть его в том, что как только чего-то становится в избытке, то есть начинает выходить за пределы необходимого, так сразу же нарушается баланс всей системы и природа, получив сигнал неблагополучия, приводит систему в исходное равновесное состояние.
Прохоров достал сигареты, закурил и продолжил:
— А как поступает человек? Возьмем для примера то, что нам ближе — науку. В середине сороковых — начале пятидесятых годов ученых со степенями и званиями, как впрочем, и дипломированных инженеров, в стране было немного. Не было тогда и быстродействующих вычислительных машин. Да и послевоенная повседневная жизнь была далеко не комфортной. Однако, в эти годы были сделаны практически все фундаментальные открытия в энергетике, ракетной технике, авиации, медицине, генетике. Этот ряд можно продолжать и продолжать.
А что мы имели потом? Количество «остепененных» год от года росло, а количество и самое главное качество научных разработок неуклонно падало, хотя и появились быстродействующие ЭВМ
Прохоров устало улыбнулся.
— Ты спросишь, почему это стало возможным? Отвечу: потому, что в подготовке научных кадров, как и во всем хозяйстве страны, стал нарушаться принцип достаточности. Едва встав на ноги и отдышавшись от кошмара войны, мы вдруг в шестидесятых рванули в коммунизм. И даже указали точную дату — 1980 год, когда мы туда прибежим. Сейчас как раз восьмидесятый, а покажи-ка мне, где коммунизм?
Платонов слушал, не перебивая.
— А чтобы бег был целеустремленным, партийные функционеры опять подбросили лозунг: «Догнать и перегнать Америку!». — Продолжал Прохоров. — И всё–то у нас тогда стало самое, самое. Самая читающая страна. Самые гигантские стройки. Самые смелые проекты покорения (он сделал акцент на этом слове) природы. Самые грамотные инженеры. Самые умные ученые. Самые мощные ракеты. И самое главное оказывается, всего этого у нас много больше, чем в проклятой буржуйской Америке. Где уж тут печься о каком-то принципе достаточности. У нас не может быть ничего избыточного, потому что мы гигантская страна — мировой оплот социализма! Дальше пошло — поехало: встречные планы, повышенные соцобязательства, «подарки» к международным датам, а потом и к датам рождения вождей. Но, — Прохоров сорвал травинку, уставился на неё, внимательно разглядывая, потом пощекотал ею ухо собаки, и таким образом передохнув, продолжил, — мы опять наплевали на законы природы, и вскоре стало ясно, что количество хоть и переходит в качество, но вот только в какое качество? Этого наши доморощенные философы либо по недомыслию не понимали, либо, что более вероятно, понимали, но скрывали от народа. Ты опять спросишь для чего? Отвечу: для того, чтобы, охмуряя народ бредовыми идеями близкого коммунизма, отвлечь его от способности видеть, анализировать и самое главное, боже упаси, пытаться перечить произволу вождей. Ведь вот какой парадокс мы имеем: чем дальше от 1917 года, тем больше славословия и трескотни о революционном энтузиазме, коммунистических идеалах, гуманизме. И тем меньше энтузиазма, идеалов, гуманизма, как у самих вождей, так и у их паствы. В старое время не зря говаривали: «каков поп, таков и приход!». Ты знаешь, — обратился он к притихшему Андрею, резко поменяв вектор своих рассуждений. Это был его излюбленный прием держать слушателя в напряжении беседы.— «Остепенение» достигается двумя путями: собственным умом и горбом, через тяжкий изнурительный труд или просто покупается. Так было во все времена. Добро и порок на земле извечные спутники. Но если в «золотой век» честно сделанных работ к купленным было несоизмеримым, и коэффициент полезности диссертаций был около ноль восьми десятых, то сейчас это соотношение, уже в пользу проходимцев от науки. Через десять — пятнадцать лет, если всё останется без изменений, а я думаю, что так оно и будет, потому как нет и малейших намеков на отрезвление от словесного дурмана, коэффициент полезности диссертаций приблизится к нулю. Это будет означать крах не только науки, но и государства…