Его давно тянуло в этот двор – зачем, он и сам не знал. Уж конечно, не затем, чтобы выдворить подполковника с семейством из квартиры Сергея: теперь, после смерти законного владельца, это было практически невыполнимо, а главное, никому не нужно. Просто хотелось то ли напоследок в чем-то разобраться, то ли отдать какой-то последний долг, то ли просто постоять здесь, глядя на окна, за которыми когда-то жила счастливая молодая семья капитана ВДВ Казакова…
Борис Иванович вдруг сообразил, что если Михайлов нечаянно повернет голову и посмотрит вниз, то непременно увидит его – своего давнишнего недруга, стоящего с руками в карманах под окном и в упор разглядывающего его с самым хмурым и многообещающим выражением лица. «Еще испугается, чего доброго, – подумал Рублев, – разнервничается, начнет придумывать себе всякие ужасы. А ужасов ему, похоже, и без меня хватает…»
Отвернувшись от окна, из которого под аккомпанемент елозящей по стеклу газеты по-прежнему сплошным потоком неслись хлесткие эпитеты, Борис Иванович закурил и неторопливо зашагал прочь, сам не зная, разобрался в чем-нибудь или нет, но тем не менее чувствуя какое-то облегчение. Впереди показалась вывеска кафе, и он немного ускорил шаг, неожиданно ощутив жажду и острое желание спокойно, без свидетелей и посторонних вспомнить и поименно помянуть всех, кто когда-либо уходил плечом к плечу с ним в свой последний бой. Их было много, но Борис Иванович не сомневался, что сумеет вернуться домой на своих ногах.
Ну а если и нет – что с того?