Для души же в одном из помещений устроена молельная комната. Саныч, зайдя в неё, старательно перекрестился на небольшой иконостас слева – иконы были расставлены на столе и висели по стенам. Я засмотрелся на репродукцию «Сикстинской мадонны» Рафаэля – одной из любимых картин Достоевского, кстати. Как человек, интересующийся живописью, я знал, что сейчас оригинал находится в Дрездене – после Второй мировой советские солдаты вывезли её, но потом картина снова вернулась в Германию. И сейчас в молельной комнате госпиталя на другой войне в окружении русских солдат я смотрю вместе с нарисованным святым Сикстом II на умиротворённое лицо снисходящей мадонны, которая приносит в мир страданий своего младенца. Как странно всё переплелось.
– Наш батюшка сейчас временно отсутствует, – рассказывает нам Саныч о настоятеле этого святого уголка, – он к нам приехал по зову сердца, как волонтёр. Приехал на один день, а задержался на два месяца. Он увидел тяготы, которые испытывают раненые, и остался. Он с нами работает, не только исповедует и причащает, но и носилки в ночи таскает, когда наплыв большой.
Иконы висят и у Саныча в кабинете, он является ему и спальней – рядом у стены застланная кровать. Саныч спит, ест, живёт на работе. Он просыпается на рабочем месте, рабочий день у него начинается, как только он открывает глаза.
Саныч – крепкий небритый мужик, небольшого роста, лет около сорока, и мне почему-то сразу с ним удалось установить контакт, что, надо сказать, с регулярными военными получается нечасто. Возможно, потому, что чем-то, не лицом, но жестами и поведением, он похож на моего двоюродного брата, и это сразу расположило. Мой брат такой же крепкий, широкий, подтянутый, с прямой осанкой и сам прямодушный, без хитрецы, общается просто, по-военному, так как сам тоже когда-то был военным и тоже служил на сложном направлении. Это помимо того, что на войне все братья. Воспользовавшись случаем, я договорился с Санычем приехать на следующий день и снять непосредственную работу его медицинского спецназа.
С утра в коридоре второго этажа построение, а потом в кабинете планёрка, обсуждение дел на день. Утренние отчёты и доклады, приказы и распоряжения. Без суеты, но коротко и по делу. Ты тем занимаешься, ты поедешь туда, а ты – туда.
Госпиталь транзитный, сюда стекаются раненые с Донецкого направления для отправки на эвакуацию, которая проходит раз-два в день. Эвакуация проходит вертолётами до Ростова, а в случае нелётной погоды – автобусами. Самое большее время, на которое здесь раненые могут задержаться, – это сутки до следующего рейда. Для ходячих раненых в соседнем здании организовано общежитие на сорок коек. Сложных и лежачих держат под рукой, в приёмном покое, под наблюдением врачей.
Когда приехал, при мне группу раненых отправляли на эвакуацию. Некоторых, особо тяжёлых привозили из городских больниц, куда их доставляли, чтобы долечить до транспортабельного для эвакуации состояния. С разрешения начмеда я поехал в экипаже – врач-реаниматолог, два медбрата и водитель.
► Госпиталь. Осмотр раненого
Сначала заехали в уже родной больничный городок Калининского района. Оттуда наш медицинский взвод выгрузил парня, по-видимому, с сильной контузией. Ему было явно не по себе. Лицо бледное, глаза в кучу. Ходить он мог, но очень плохо. Неуверенно и медленно он спускался с кровати на кресло-каталку, которое ему подогнали. Его усадили прямо в халате, парни укутали его в сидячем положении одеялом.
Следующий наш пассажир лежал в Донецкой «травме», областной травматологической больнице, в самом центре Донецка. Туда тоже недавно прилетала ракета. Парень был в ясном сознании, но в полностью неходячем состоянии – скорее всего, у него был повреждён позвоночник. Он лежал уже три месяца, но внешне не отчаивался.
– Ну что ты плачешь! – успокаивал он свою спутницу, которая его провожала в дальнюю путь-дорогу. По щекам девушки катились слёзы, и она настойчиво совала ему бутылку воды, хотя он отказывался.
Когда катили его по больничному коридору, я обратил внимание ещё на одного бойца, который передвигался на костылях. На нём была футболка с надписью «Быть воином – жить вечно», и не было одной ноги по колено… Эх-хэ-хэх, братишка… Волна безграничного сострадания нахлынула на меня. Вода-вода, слёзы-слёзы…
Выполнив свою миссию, отправив раненых в эвакуацию на Большую землю мы с врачом-реаниматологом Владимиром сидели у Финиста (позывной намеренно изменён), заместителя Саныча, который отъехал по делам. Финист по национальности калмык и, соответственно, угощал нас калмыцким чаем – это такая пряная смесь зелёного чая со специями и молоком. А реаниматолог Володя – кореец. Вот такая компания собралась в кабинете: калмык, кореец и русский – эх, гуляй, Евразия! Точнее, пей калмыцкий чай в донбасских степях.