Я шла до тех пор, пока могла. Под ногами все медленнее лопались сухие ветки, голова сильно кружилась, в горле пересохло, а ноги гудели от усталости. Неожиданно я споткнулась и плашмя упала лицом в жидкую грязь. Она нагрелась на солнце, мне было так мягко и тепло, и так безразлично все на свете, что я чуть размазала грязь с лица и мгновенно уснула.
Меня разбудил дождь. Крупные частые капли падали и падали, размачивая глину, стянувшую лицо. Я зажмурилась и открыла рот. Проглотив несколько раз воду с песком, я вылезла из зыбучей кровати и, шатаясь, встала, подняв голову к небу. Небесная вода поливала меня, а я все стояла, пока не смылась грязь, пока не напилась вволю. Я швырнула никчемную кровавую обивку как можно дальше от себя и, опираясь на черные стволы деревьев, шла вперед, решив, что идти надо до утра, а утром… Утром всегда легче.
«Да-а, не зря люди объединяются... Одному не выжить в этой пустоши... Никогда не задумывалась раньше, откуда берется еда. Она просто всегда была, а если заканчивалась, я знала, на какую кнопку нужно было нажать, чтобы получить ее», — думала я под жалобное рычание желудка. Эх, вот бы сейчас питательный коктейль! Или хотя бы один укол глюкозы. Так хорошо жить в сытом мирке с устремлением в будущее. И так тяжко вдруг оторваться от него, быть выкинутым за борт и плыть в неизвестном направлении с одной только мыслью — как не умереть с голоду. Я была наедине с собой, со своей природной сутью и она открылась мне в полной мере — я остро чувствовала свою бесполезность даже для самой себя, но упорно плелась, переставляя тяжелые ноги.
Я мечтала найти какой-нибудь заброшенный бункер, полной еды, сбитый самолет, или какие-нибудь останки города, но понимала, что округа, скорее всего, была прочесана еще до моего рождения. Однажды я даже видела на вещательном шаре, что город Айзо нашел самолет, но тогда я была еще совсем мала и ходила в воспитательный центр. Нам всегда говорили о вреде древних людей, но мы изучали их технологии. Я тогда не задумывалась, почему их считали плохими, я верила взрослым, которые говорили, что прав тот, кто жив. Когда я выросла, меня стали интересовать не только их технологии, но и их быт. Я тщательно скрывала этот интерес, потому что он был недопустим. А может, скрывала недостаточно и потому сейчас здесь? Но что плохого в том, что меня интересовало прежнее мироустройство? Конечно, они были во многом неправы, они довели себя до самоуничтожения. Но что гарантирует нам правильность теперешнего пути? Наверное, не мне об этом рассуждать, я ничего не смогла достигнуть, не смогла оправдать звание человека. Но каков он на самом деле, человек? Конечно, устройство порядка современного мира основано на здравом смысле — хоть мы и стремимся к увеличению численности, но пока не хватает ресурсов, чтобы обеспечить всех благами. Еда хоть и в достатке, но строго дозирована и ограничена, как и вода. Безопасная зона города тоже довольно мала, но планов по ее расширению нет. Точнее, планы, разумеется, есть, но уже много лет остаются только планами. Новая обсерватория строилась всего один день. Неужели сверх умы не способны ничего предпринять? Я пока что не умерла, хотя второй день дышу нефильтрованным воздухом. А может, конечно, я уже отравлена и поэтому в голову лезут всякие бредовые мысли? Увеличение численности, получается, только лозунг, заставляющий людей вставать по утрам и надеяться, что их детей ждет светлое будущее. Но надеяться запрещено, потому что бессмысленно.
Моя мать постоянно говорила «Боже», и ее казнили за веру в Высший Разум, хотя она даже не могла объяснить, откуда это в ее голове, говорила, что я однажды я пойму это сама. Я переняла это слово от нее, но никогда не произносила вслух, зная, что это за собой повлечет. Конечно, я знала, что это не единственное, что сделало из нее РПЧ, — она тайно помогала кому-то, но кому — огласке не предавалось, чтобы не смущать общественность. Казнь она приняла достойно, хотя зеваки морщили лбы и смеялись, когда она повторяла: «Спаси меня, Господи. Помилуй, Боже». Я не знаю, во что она верила, но в день ее умерщвления я вдруг ощутила слабый источник тепла где-то в груди, который, прикрыл мою боль от потери и теплится во мне до сих пор.
В Архасе очень много стариков — проверенных годами гениев, которые привносят колоссальные идеи и имеют право продлевать свою жизнь на десять и двадцать лет. Молодое поколение стремится попасть в этот богоподобный слой общества, но мало кто достойно и безошибочно проживает непростой участок времени, даже если успевает достигнуть немалых успехов до двадцати пяти лет. Любое незначительное отклонение от Канона Абсолюта ведет к умерщвлению. Но к чему такая строгость, почему нет возможности исправиться? Что если дальнейшее развитие только делает молодых продуктивнее? Да что вообще можно успеть до двадцати пяти, что можно понять? И как преобладающим в городе старикам удалось избавиться от обычных человеческих чувств, как удалось доказать свою верность системе? Или... Не удалось?..