— Враги Перикла обвиняли Фидия в этом, и в том, что он изобразил свое лицо на одной из деталей украшения статуи Афины, и во многом другом, ведь Перикл, конечно же, был его покровителем и, нанося удар по Фидию, они могли опозорить человека, с помощью которого он сделал то, что сделал, — сказал Соклей.
— Да? Ну и что случилось? — вопреки самому себе заинтересовался Менедем.
— Он не крал золота. Перикл предупредил, что его могут обвинить, и он сделал золотые панели на статуе съемными. Когда афиняне взвесили их, то увидели, что весь драгоценный металл на месте. Но тогда они начали кричать «Нечестивость», поскольку обнаружили, что Фидий изобразил себя в виде одного из воинов на щите Афины, о чем я говорил раньше.
— Сейчас так делают постоянно, — заметил Менедем.
— Знаю, но это происходило более ста двадцати лет назад, и тогда так не поступали, — ответил Соклей. — А кое-кто говорит, что и лицо Перикла тоже было там. Некоторые говорят, что Фидию пришлось покинуть Афины. Другие — что выпить цикуту, как позже Сократу.
Он содрогнулся, и Менедем тоже. Они оба видели, как человек умирает от цикуты. Это вовсе не так мило и аккуратно, как описал Платон.
Соклей продолжил:
— Не думаю, что они его убили, но доказать не могу. Слишком это было давно, никого из знавших правду уже нет в живых.
Впереди высились стены Афин. Они были выше и внушительнее, чем Длинные стены. Весь поток людей из Пирея и обратно в порт проходил через единственные ворота. Из Афин навстречу братьям вышел человек с ослом, нагруженным дюжиной амфор.
Впереди родосцев шел старик, опиравшийся на палку. Стражники задали ему пару вопросов, затем махнули, чтобы проходил. Один из них поднял руку. Соклей и Менедем послушно остановились. На чистейшем аттическом стражник спросил:
— Кто вы? По какому делу здесь?
— Мы торговцы с Родоса, — ответил Соклей. — Надеемся торговать в Афинах. Прямо сейчас мы ищем родосского проксена.
— Проходите, — стражник шагнул в сторону.
— Это, собственно, еще не город, — сказал Соклей, указывая вперед, когда они миновали ворота. — Впереди, плетрах в десяти-двенадцати, еще одна стена.
— Да, я вижу ее над крышами домов и лавок, — отозвался Менедем.
— У нас будет двое ворот на выбор. Одни приведут в город севернее Пникса, другие южнее, — сообщил Соклей.
— Что за Пникс? Стоит на него посмотреть?
— Это место, где собирается Народное собрание — точнее, собиралось несколько лет назад, — ответил Соклей. — Сейчас люди собираются в театре.
Он не сказал, что Народное собрание уже не имеет того значения, как в лучшие дни Афин — мало ли, кто мог подслушивать. Теперь Деметрий Фалерский, или офицеры Кассандра, или македонские маршалы решали, что там должно происходить. Голоса людей заглушили.
— Звучит не слишком интересно, — заметил Менедем. — Давай воспользуемся южным входом, это кратчайший путь к акрополю и театру, ведь так?
Соклей согласно склонил голову.
— Верно. Ты помнишь дорогу.
— Кое-что. Прошло уже четыре или пять лет, в тот год я встретил ту прелестную женщину в Галикарнасе, помнишь?
— Вряд ли я когда-нибудь забуду. Правда, запомнилась мне не женщина...
— А мне она, — перебил Менедем, но Соклей все равно продолжил, — ...а ее муж. Не знаю, как она, но он тебя точно никогда не забудет.
— Вероятно, я не единственный, кого ему стоит помнить, — Менедем ускорил шаг. — Пошли. Вон ворота, я их вижу. Давай, поторопись. Нам нужно попасть в дом проксена до заката.
«Хочешь сменить тему, — подумал Соклей. — Не нравятся напоминания о разъяренных мужьях. Ты даже и не упомянул его, только жену. А здесь за чьей женой ты начнешь охоту?» На этот вопрос Соклей надеялся не узнать ответа. Они достигли ворот. Зевающий стражник махнул им проходить, не сказав ни слова.
Менедем по пути изо всех сил старался не глазеть по сторонам, как крестьянин с окраины, впервые попавший в город, где есть на что посмотреть. Это оказалось непросто. В последний свой визит в Аттику он большую часть времени провёл в Пирее. А кроме того, он твёрдо решил не показывать вида, что впечатлён. Соклею пришлось едва ли не заставлять его осмотреться в Афинах. И первое, что Менедема поразило — какой большой это город.
Родос тоже не мал, но с этим ему не сравниться и близко. Вот Сиракузы, что на Сицилии, несколько лет назад могли с ним потягаться, но бесконечные междоусобные войны брали своё. Сегодня разве что Александрия заслуживает сходного упоминания, а ведь Александрия обязана своим богатством Египту, тогда как Афины полагались только на Аттику... да ещё на ум своих граждан. И, будучи такими огромными, Афины казались ещё грандиознее и ещё сильнее впечатляли.
Менедем не сводил глаз с возвышавшегося акрополя.
— Должно быть, они вложили туда всё, что имели? — пробормотал он.
— Так говорит Фукидид, — отвечал Соклей и дальше продолжил цитатой: «Ведь если когда-нибудь город лакедемонян будет покинут, но уцелеют только храмы и фундаменты зданий, пройдёт много времени, и очень трудно будет поверить в их прежнюю силу». — Потом сказал: — Но если такое случится с афинянами, по виду их города их силу станут считать вдвое большей, чем есть.
— Что ж, отдаю должное этому старикану, — сказал Менедем. — Он попал прямо в точку. Это место... — он опять огляделся, пытаясь подобрать фразу, — оно на все времена.
Соклей ухмыльнулся.
— А теперь в чём дело? — возмущённо поинтересовался Менедем. — Разве я сказал что-то смешное? Вроде не собирался.
— Не смешное, о наилучший, а... подходящее, — ответил брат. — Фукидид именно так и оценивал свою историю — a ktema es aei. — Слова «Греция — навсегда» прозвучали в очень старомодной манере, Менедем решил, что так их записал Фукидид. Соклей добавил:
— Теперь его истории уже сотня лет, так что он, похоже, добился, чего хотел.
— Это верно, — ответил Менедем. — Есть надежда, что через сотни лет кто-то вспомнит и нас
— Да, надежда есть, — в голосе Соклея слышалось раздражение.
Менедем не понял, чем рассердил брата. Он не собирался его обижать — просто это выглядело забавно. Но потом он вспомнил, что Соклей и сам собирался писать историю. Менедем похлопал его по плечу и сказал:
— Не волнуйся, мой дорогой. Через сотни лет говорить будут про Соклея и Фукидида, именно в таком порядке.
— Ты отличный льстец, — отозвался Соклей. — Но надеюсь, мне хватает ума разобраться, когда мне льстят.
— Не пойму, о чём ты, — сказал Менедем. Соклей фыркнул, и брат продолжил серьёзным тоном: — Не пора ли нам начать спрашивать у афинян, где находится дом проксена?
— Пока нет, — ответил Соклей. — Погоди, пока дойдём до театра. Там у нас будет хотя бы шанс получить ответ. Если спросим здесь, большинство из этих никчёмных жуликов заберут наш обол и направят кружным путём в никуда, да ещё посмеются над тем, как надули пришельцев не из их города.
— Милые люди, — отметил Менедем.
— Да, ты прав, они во многом такие, — согласился двоюродный брат. — Во многом, но не во всём. Просто они за себя — во-первых, во-вторых, и всегда. Разумеется, таковы большинство эллинов...
— Я как раз хотел об этом сказать, — вставил Менедем.
— Да, но тебе бы не пришло в голову лгать и потешаться над чужаками ради обола, — сказал Соклей. — Большинство из них таковы. Позволяют себе больше, чем большинство эллинов, и заходят дальше, и во зло, и во благо. Чтобы жить в Афинах, не обязательно быть шустрым, но таким тут легче.
— Как тогда ты справлялся? — спросил его Менедем. У его брата масса достоинств, только шустрым он не был.
— С одной стороны, я во многом научился говорить как афинянин, — ответил Соклей. — А с другой стороны, я водил компанию с любителями премудрости, а они-то в основном другой породы.
— О! — сказал Менедем. Это имело некоторый смысл, но лишь некоторый. — А чем эти философы отличаются? Додумались, как прожить без денег?
— Некоторые из них предпочитают не заботиться о многом из того, на что люди тратят деньги, — ответил Соклей.
Менедем покачал головой. Этот путь был не для него, он слишком любил комфорт.
Соклей продолжал:
— Но многие их тех, кто может изучать философию и историю всю жизнь, могли себе это позволить с самого начала. Им нет нужды переживать о каждом оболе, поскольку они происходят из богатых семей. У них больше серебра, чем они могут потратить, доживи хоть до девяноста. — В его голос вернулась горечь. Менедем вспомнил, как был расстроен брат, когда отец забрал его из Афин.
— Ладно, дорогой, если мы достаточно разбогатеем, ты сможешь отойти от дел и снова проводить своё время в Лицее, — сказал он.
— Поздно для меня, я был в миру слишком долго, — ответил брат, — Я теперь никогда не смогу быть равнодушным к деньгам или воспринимать их как должное, так, как делают философы. И знаешь, что меня бесит?
— Расскажи, — попросил Менедем. Время от времени Соклей должен был выговориться, чтобы не сходить с ума от того, что грызло его в глубине души.