Менедем вернулся в дом Протомаха ближе к вечеру. Он тоже принес кусок мяса для кандаулоса. От него пахло вином, и он выглядел довольным жизнью.
— Протомах может говорить, что хочет. Это настоящие Дионисии, — заявил он, брызгая водой из фонтана во дворе на лицо и голову. — Уж если не смог сегодня найти женщину, значит, плохо старался. Интересно, сколько детей, рожденных этой зимой, не будут похожи на мужей своих матерей?
— Иногда лучше не задавать вопросов, — заметил Соклей.
— И это говоришь ты? Ты?— Менедем посмотрел на него полусонным «совиным» взглядом. — Человек, который никогда не перестает задавать вопросы?
— Да, это говорю я. Некоторые вопросы следует оставлять без ответа. Если не веришь, вспомни об Эдипе, владыке Фив. В погоне за истиной он зашел слишком далеко. Такое возможно. Не часто, но возможно.
— Хорошо, мой дорогой. Я не собираюсь спорить с тобой сейчас, это уж точно. Я не в форме для этого. Ты разорвешь меня на куски, сустав за суставом, — Менедем тихонько отрыгнул.
— Это тебя я видел целующимся с женщиной на агоре сразу после того, как прошла процессия?— спросил Соклей. — Толпа уже разделила нас, поэтому я не мог толком разглядеть. Если тебя, то ты, похоже, не тратил даром ни минуты.
— Да, это был я, — ответил Менедем. — Мы нашли какое-то тихое место — ну, по крайней мере, в сторонке, — и хорошо провели время. А потом я встретил рабыню с волосами, желтыми, как перья золотой иволги. Тебе, вероятно, она бы понравилась — ты, кажется, интересуешься варварками с необычной внешностью.
— Я люблю рыжеволосых женщин, — признал Соклей. — Полагаю, тебе тоже понравилась эта блондинка.
— Понравилась примерно настолько.— Менедем развел руки на пару ладоней. Соклей фыркнул. Его двоюродный брат продолжил: — И я выпил немного вина — ну, может быть, побольше, чем немного — поэтому решил, что вернусь сюда, немного полежу, поужинаю и потом посмотрю, как пойдут дела сегодня ночью. Они будут ещё более буйными, если мои предположения верны.
— Вполне возможно, — сказал Соклей. — Помни, однако, что театр открывается завтра утром, как только рассветёт. Три дня трагедий, потом один день комедий.
— Да, да, — Менедем изобразил широкий зевок. — Мне, наверное, придется вставлять в глаза палки, но что поделать, — он принюхался. — Ммм, похоже, это кандаулос. Клянусь Зевсом, куда лучше нюхать его, чем вонь соседских псов. И...интересно, умеет ли Сикон делать кандаулос? С жертвенным мясом он мог бы приготовить шикарное блюдо, и жена отца не ругала бы его за расточительность.
— Они все еще ссорятся? — спросил Соклей.
— Сейчас меньше, чем раньше, но все равно…— Менедем закатил глаза. Последовавший за этим зевок выглядел настоящим. — Я собираюсь спать. Пошли кого-нибудь из рабов Протомаха постучать в дверь перед ужином, ладно? — Не дожидаясь ответа, он направился в комнату, которую ему выделил родосский проксен.
— Он считает само собой разумеющимся, что я сделаю то, что он скажет, — Соклей пнул валявшийся во дворе камушек. Менедем считал так с детства, и редко ошибался. Это умение заставлять других выполнять то, что он хочет, сделало его хорошим капитаном. И оно же порой ужасно раздражало.
Соклей все-таки велел рабу разбудить Менедема перед ужином. Затем он пошел на кухню и зачерпнул чашу вина. Возможно, выпив его, он приглушит ощущение, что его используют.
Соклей сидел во дворе на лавке из оливкового дерева, когда вниз спустился Протомах. Проксен Родоса выглядел самодовольным и счастливым. «Он что, отмечал Дионисии с женой?» — удивился Соклей. Празднования не предполагали такого рода развлечений, но почему-то они казались более приятными.
— Радуйся, — сказал Протомах. Как и Менедем, он принюхался. — А, кандаулос. Хорошо пахнет, не так ли?
— Безусловно, — отозвался Соклей.
Они поужинали незадолго до захода солнца при свете ламп. К разочарованию Соклея, Менедем появился раньше, чем раб пошел его разбудить. Соклей не возражал бы против того, чтобы его двоюродного брата выкинули из кровати. Менедем посмотрел в сторону кухни.
— Если вкус этого лидийского супа так же хорош, как запах… — сказал он.
Так и было. Если на то пошло, вкус оказался даже лучше. Соклей не мог вспомнить, когда в последний раз ел что-нибудь столь же вкусное и сытное.
— Если бы мы все время ели мясо, то слишком бы растолстели, чтобы показываться в гимнасии, — сказал он, — но как бы мы были счастливы.
— Да, ничто не дает такого удовлетворения, — согласился Менедем. — Ну, во всяком случае, ничто из того, что можно съесть.
На десерт Мирсос принес слоеный медовый пирог, тоже очень вкусный. Поставив пирог перед сидевшими в андроне, он сказал: — Я собираюсь присоединиться к празднествам, господин. — Он не спрашивал разрешения, а просто сообщал Протомаху о своих намерениях.
— Развлекайся. Увидимся утром, — ответил Протомах. Человек, который попытается все время занимать своих рабов делом и не давать им хоть изредка веселиться, вскоре столкнется с проблемами. Родосский проксен понимал это.
Доев кусок пирога, Менедем поднялся на ноги.
— Я тоже пойду, посмотрю, что там будет ночью, — сказал он. — Как насчет тебя, Соклей? Никогда не знаешь, какую девушку можно встретить в праздничную ночь.
— Я знаю. Кажется, таков сюжет каждой второй комедии в наши дни, — сказал Соклей. — Молодой человек встречает девушку, когда она выходит из дома на праздник…
— Когда еще он может встретиться с ней? — вставил Протомах. — Когда еще она может оказаться вне дома?
— Верно, о наилучший, но это используется так часто, что становится банальным, — возразил Соклей. — Он либо встречает ее, когда она выходит из дома, либо застает в одиночестве и добивается от нее своего, даже не осознавая, что это девушка, которую он любит, или…
Родосский проксен снова вмешался:
— Такое случается. Именно это произошло с моим двоюродным братом, и Менандру и другим комедиографам и во сне не приснится даже половина кутерьмы, которая случилась между его семьей и семьей девушки.
— О да. Конечно, — сказал Соклей. — Если бы такого не происходило, никто не смог бы писать об этом пьесы и рассчитывать, что их воспримут всерьез. Но использование одного и того же снова и снова говорит о недостатке воображения. Во всяком случае, так я думаю.
— А я думаю, что ты до сих пор не сказал, пойдешь ли ты со мной, — сказал Менедем.
— Во всяком случае, не сейчас, — ответил Соклей. — Может быть, я выйду на улицу позже. А может быть, пойду спать. Ты подремал сегодня днем. А я нет.
— Я собираюсь лечь спать, — сказал Протомах. — Мне слишком много лет, чтобы выходить из дома после буйной пирушки.
Поднятая бровь Менедема обозначила, что Соклей — молодой человек, ведущий себя как старик. Поднятая бровь Соклея ответила, что ему все равно, что думает его двоюродный брат. Соклей подождал, станет ли Менедем издеваться над ним вслух и начнет ли ссору. Менедем этого не сделал. Он только пожал плечами и вышел из андрона.
— Мне прислать раба разбудить тебя завтра перед театром? — окликнул его Протомах.
После долгой паузы Менедем неохотно склонил голову.
— Да, о благороднейший, пожалуйста, — сказал он и ушел.
Вскоре Протомах отправился спать. Соклей сидел в андроне один, потягивая вино и слушая, как вокруг него развлекаются Афины. Вдалеке несколько женщин крикнули: «Euoiii! Euoiii!», а затем разразились пьяным смехом, изображая вакханок. Гораздо ближе мужчина и женщина застонали, а затем заахали. Судя по сопровождавшим звуки мягким ударам, они, вероятно, занимались любовью у стены.
«Жаль, что я не могу пойти развлекаться так же бездумно, как Менедем, вместо того, чтобы наблюдать со стороны. — Соклей снова взял свою чашу, но обнаружил, что она пуста. — Иногда я могу это сделать — время от времени. Почему не сейчас? — Он пожал плечами. Единственный ответ, который пришел ему в голову, заключался в том, что ему просто не хотелось. — А если мне не хочется, то и хорошо развлечься не получится».
Прямо возле дома захихикала женщина.
— Давай, дорогая, — сказал мужчина. — Мы можем лечь здесь, на моем гиматии.
Она снова хихикнула.
— Почему бы нет?
Почему бы нет? Соклей почти всегда мог найти причины, почему нет. Найти причины, почему да, ему было сложнее. Он не смог найти их и сейчас, и поэтому остался на месте, слушая песни, смех и веселье, и вой соседских собак, в то время как Афины праздновали Дионисии. Наконец, пожав плечами, он вернулся в маленькую комнату, которую выделил ему Протомах. Закрытая дверь заглушала большую часть шума снаружи.
Засыпая, Соклей подумал: «Неудивительно, что я хочу однажды написать историю. Кто я есть, если не бесстрастный свидетель, наблюдающий за происходящим со стороны? Таков был и Геродот, его единственной страстью было удовлетворять свое любопытство. Фукидид и Ксенофонт, с другой стороны, творили историю в той же мере, как и описывали ее. Может быть, и я тоже буду, когда-нибудь». С этой надеждой, наполняющей разум, он уснул.