Было еще темно, когда на следующее утро в дверь забарабанил раб. Грохот заставил Соклея выпрыгнуть из постели, его сердце забилось от страха, что он оказался в центре землетрясения. Все еще обнаженный, он сделал два шага к двери, пока логика не подавила слепую панику.
— Я проснулся, — крикнул он, и стук прекратился. Он вернулся к кровати, чтобы надеть хитон. Стук начался снова, на этот раз в соседнюю дверь. Соклей улыбнулся. Его двоюродному брату это понравится не больше, чем ему. Скорее даже намного, намного меньше.
Он открыл дверь и направился к андрону, где Протомах уже завтракал хлебом с оливковым маслом и разведенным вином.
— Добрый день, — сказал проксен. — Возьмите что-нибудь поесть, а потом мы пойдем в театр. Мы придем до восхода солнца, что должно дать нам возможность выбрать места.
— Хорошая мысль, — сказал Соклей. Раб, двигаясь с медленной, тихой осторожностью человека с похмелья, принес ему хлеб, масло и вино.
Менедем пришел в андрон через пару минут. Он двигался так же, как и раб.
— Добрый день, — тихо сказал он, как будто звук его собственного голоса мог причинить ему боль.
— Добрый день, — хором произнесли Соклей и Протомах. Соклей спросил: — И как прошла твоя ночь?
— Было приятно. И сейчас я за это расплачиваюсь, — ответил Менедем. Когда раб принес ему завтрак, он лишь отщипнул хлеб, но залпом выпил вино. Через некоторое время он склонил голову. — Так-то лучше, во имя египетской собаки. Облегчает головную боль.
Протомах поднялся со стула.
— Хорошо. Тогда давайте отправимся в театр.
Соклей последовал за ним с нетерпением. Менедем тоже последовал, но c тихим стоном.
Они пробирались сквозь утренние сумерки. Вход в театр находился всего в нескольких кварталах к северу и востоку от дома Протомаха. Даже в такую рань люди устремлялись к нему со всего города. Далекие от аттического акценты выдавали, что многие из них прошли долгий путь, чтобы увидеть дневные спектакли.
В театре Протомах вручил служителю драхму, сказав:
— Это за нас троих.
— Конечно, о наилучший, — ответил тот и отошел в сторону, чтобы пропустить их.
— Тебе не следовало этого делать, — запротестовал Соклей. — Мы сами хотели купить тебе место, чтобы хоть немного отплатить за доброту.
— Не беспокойтесь об этом, — ответил Протомах. — Для чего нужен проксен, если не показывать гостям достопримечательности своего родного города?
— Большое спасибо, — сказал Соклей. Менедем склонил голову, словно боясь, что она отвалится, если он не будет осторожен. С тех пор, как покинул дом проксена, он не произнес и двух слов. Однако выглядел он лучше, чем когда вошел утром в андрон. Наряду с вином прохладный свежий воздух раннего утра помогал ему ожить.
Два родосца и Протомах спустились вниз к орхестре, выступающей полукргуглой площадке, где танцевал и пел хор. В узком каменном проходе были прорезаны поперечные канавки, чтобы ноги не скользили. Уклон был достаточно крутой, чтобы переломать кости при падении.
— Вот здесь должно быть неплохо, — сказал Протомах и сошел с прохода, чтобы сесть на каменную скамью. Соклей и Менедем последовали за ним.
Скамьи были все одинаковые, с приподнятой площадкой для сидения и более низкой частью за ней, куда люди в следующем ряду могли поставить ноги.
У женщин была своя секция в театре, слева от Одеона. Ее добавили уже после того, как Одеон был построен, она располагалась за углом великого строения Перикла. Вид женщин, казалось, взбодрил Менедема сильнее, чем вино или свежий воздух, хотя многие из них носили покрывала, защищающие от любопытных взглядов чужих мужчин.
Протомах тоже взглянул туда.
— Во времена моего прадеда сюда пускали только мужчин, — отметил он.
— Мне так больше нравится. — Да, Менедем, определенно, возвращался к жизни.
Соклей спросил:
— Знаешь ли ты, о наилучший, когда именно начали пропускать женщин в театр?
Проксен покачал головой.
— Они приходят столько, сколько я себя помню. Это все, что я могу сказать наверняка.
— Кто-то должен это знать, — Соклей щелкнул языком. — Интересно, кто?
Указав на каменный стул в центре первого ряда, Протомах сказал:
— Вон там сидит жрец Диониса Элевтерского. Если кто-то и может сказать вам, когда изменился обычай, то это он.
Соклей тут же собрался встать и спуститься к жрецу, но Менедем схватил его за руку.
— Сейчас, мой дорогой, у него есть другие дела.
— Полагаю, что так, — признал Соклей. — Но я могу забыть, если не буду спрашивать сразу, как что-то приходит в голову.
— Ты? — Менедем засмеялся. — Ты ничего не забываешь. Если ты когда-то узнал кличку собаки Перикла, то будешь помнить ее до конца времен, — он был прав. Но когда Соклей сказал: «Это другое», — Менедем понял, что брат тоже был прав, хотя едва ли смог бы объяснить разницу между этими двумя видами памяти.
Но Менедем был также прав, говоря, что у седобородого жреца есть другие заботы. Тот постоянно вскакивал со стула, чтобы поговорить с тем или иным магистратом, сидящим в первом ряду, или с высокопоставленными македонскими офицерами, которым тоже досталось несколько лучших мест — верный признак того, как много, или точнее, как мало афинская свобода и автономия стоили в те дни.
Протомах сказал:
— Если вам интересно, вон Деметрий Фалерский, — он указал на одного из сановников в первом ряду. Афинянин, ставленник Кассандра, оказался моложе, чем Соклей запомнил со времен своего предыдущего пребывания в Афинах — около сорока пяти лет. И он был поразительно красив, но это Соклей помнил прекрасно.
Менедем со смешком сказал:
— Даже если нам не интересно, он все равно Деметрий Фалерский. — Протомах моргнул. Соклей застонал. Да, его двоюродный брат начал чувствовать себя лучше, и он уже слегка жалел об этом.
Пришел хор мальчиков, которые пели те же гимны, что и во время шествия накануне. Вслед за ними, на этот раз на маленькой тележке вместо корабля на колесах, на котором она ехала по Панафинейскому пути, появилась древняя деревянная статуя Диониса.
Как и каждый год, бог будет смотреть представления в его честь.
Пара десятков молодых людей, достигших совершеннолетия в этом году, вышли в орхестру следом за хором. Магистрат подарил каждому из них доспехи гоплита.
Это были сыновья афинян, погибших в битве за свой полис. Этот обычай появился очень давно. Молодых людей приветствовали громкими аплодисментами, пока они занимали свои места в передней части театра. Большинство их отцов пали, сражаясь с македонянами, которые теперь доминировали в полисе. Приветствие их было одним из способов показать, что люди думают о захватчиках.
— Смотрите! — На этот раз Протомах указал на большие здания акрополя позади них. — Солнце взошло. Скоро его лучи попадут и сюда.
— Еще один аргумент в пользу того, что мир круглый, — сказал Соклей Менедему. — Если бы он был плоским, солнце бы вставало в одно и то же время повсюду. Но, естественно, высшая точка на сфере получает свет, идущий по краю кривой, раньше, чем нижняя.
— Извини, наилучший, но это слишком сложная мысль для столь раннего утра, — ответил Менедем. Соклей фыркнул.
Менедем помахал продавцу вина. Парень подождал в проходе, пока Менедем не осушил маленькую глиняную чашу, а затем снова наполнил ее из кувшина, который носил на боку, как меч. Другие торговцы ходили взад и вперед по проходам с изюмом и сушеным инжиром, маленькими медовыми лепешками, колбасой, луком и кусочками сыра.
Соклей сказал:
— Чем хуже пьеса, тем лучше дела у разносчиков еды.
— По-моему, это справедливо.— Менедем посмотрел вниз на поднятую скену позади орхестры. — Мы сидим достаточно близко, чтобы кидаться в актеров луком, если они будут слишком плохи, — он посмотрел через плечо на тысячи людей, сидящих позади. — И мы достаточно близко, чтобы их лук попадал в нас, если актеры будут слишком плохи.
Протомах засмеялся.
— Сразу ясно, что ты уже видел парочку пьес, о наилучший, даже если никогда раньше не ходил в театр в Афинах.
— В первый день покажут старые пьесы? — спросил Соклей. — Так делали, когда я здесь учился.
Проксен склонил голову.
— Да, верно, этот обычай не изменился. И в этом году они уйдут далеко в прошлое, покажут фиванские пьесы Эсхила: «Семелу», «Пенфея», «Шерстечесальщиц» и сатировскую драму «Кормилицы Диониса».
Соклей присвистнул.
— Да им больше ста пятидесяти лет, написаны еще до времен Перикла. В «Пенфее» говорится о том же, что и в «Вакханках» Еврипида, верно?
— Да, — снова склонил голову Протомах. — Еврипид затмил все остальные пьесы о Дионисе. Но здешний хорег6 — Деметрий Фалерский. Он не просто достаточно богат, чтобы сделать все по высшему разряду, но еще и любитель старины, поэтому неудивительно, что он ставит то, чего никто давно не видел.
— Это должно быть интересно, — Соклей подался вперед.
Менедем поступил так же. Соклей сначала удивился, но вспомнил, насколько вкусы брата далеки от современности, а Эсхил не по-эллински скромно называл свои произведения «крошками со стола Гомера».