На сцену вышел первый актёр — гонец с вестью о том, что дочь Кадма Семела ждёт ребёнка — этим ребёнком будет Дионис. Ему ответил житель Фив. Актеры принялись обмениваться репликами.
— Их всего двое, — прошептал Менедем.
— Да, верно, — прошептал Соклей в ответ. — Это Софокл добавил третью роль со словами.
— Говорят, вторую роль добавил Эсхил, — вставил Протомах. — До него был лишь один актёр, который вступал попеременно с хором.
Соклей склонил голову. Слово «гипокрит» — «актер» — произошло от глагола «отвечать».
На орхестру с танцами и песнями вышел хор женщин, которые должны были омыть новорожденного. Все исполнители, конечно же, были мужчинами, так же как и актер, игравший Семелу — женщины не участвовали в представлениях. Но благодаря маскам и умелому владению голосом актеров Соклей этого даже не замечал.
Однако он заметил, насколько скованными, формальными и старомодными были движения и жесты хора. Конечно, ведь Деметрий Фалерский был любителем старины и делал все возможное, чтобы поставить пьесу так, как это делалось во времена Эсхила. Даже музыкальное сопровождение казалось необычайно медленным и сдержанным.
Соклей был зачарован, его будто унесло назад во времени. Этому способствовала и великолепная поэзия Эсхила. Однако не все зрители реагировали таким образом.
Из задних рядов театра раздался крик:
— Ну же, глупые стариканы! Шевелите ногами!
Протомах засмеялся.
— Тут каждый — критик или считает себя таковым.
Вторую хоровую интерлюдию освистали еще сильнее. Очевидно, многих людей, привыкших к настоящему, не интересовало прошлое. Соклей подумал, что в их умах все остается в настоящем. Неудивительно, что Геродоту понадобилось так много времени, чтобы прийти к идее систематического изучения прошлого.
«Семела» закончилась смертью матери Диониса от молнии Зевса — и, очевидно, смертью бога тоже. За ней последовали «Шерстечесальщицы», где женский хор защищал доброе имя Семелы от клеветы и сплетен об их союзе с Зевсом. А Гера, жена Зевса, настраивала жителей Фив против новорожденного сына бога и его матери.
— Вот кое-что необычное, — прошептал Соклей Менедему. — Оскорбленная жена.
Двоюродный брат скорчил физиономию.
В «Пенфее» Эсхила действительно описывались те же события, что и в «Вакханках» Еврипида — возвращение повзрослевшего бога в Фивы, попытка царя Пенфея схватить его, ужасная смерть Пенфея, которого разорвала на куски его мать Агава вместе с другими менадами Диониса. Соклей считал, что в пьесе Еврипида, которую он хорошо знал, старая история становилась более интересной и наводящей на размышления, и «Вакханки» стали знаменитыми не просто так. Но и Эсхил тоже был великолепным поэтом.
Как любая сатировская драма, «Кормилицы Диониса» позволили зрителям восстановиться от только что пережитых трагедий. Пьеса была громкой, непристойной и глупой. Сатиры с торчащими фаллосами гонялись за женщинами, нянчившими младенца Диониса.
Комедия возникла из тех же корней, но развивалась в другом направлении. А сатировская драма почти не изменилась со времен, когда театр только появился в Элладе.
После того как сатиры скрылись со сцены в последний раз, актеры труппы и хора вышли на поклон. Аплодисменты были громкими и щедрыми: актеры декламировали свои тексты, танцевали и пели как нельзя лучше.
Потом поднялся Деметрий Фалерский, ведь это была его постановка. Окинув взглядом огромную толпу зрителей, он тоже раскланялся.
Ему также достались приветственные выкрики тех, кому понравилось исполнение, и, как решил Соклей, самые громкие исходили от его свиты. Однако, в отличие от актёров, Деметрию не удалось выйти сухим из воды.
— Не подавай нам в другой раз гнилой рыбы! — крикнул кто-то неподалеку от родосцев.
— Твои представления ещё скучнее, чем ты сам на трибуне! — вторил кто-то из глубины театра. Похоже, лёгкие у этого крикуна были с кузнечный мех, поскольку Соклей хорошо расслышал его рёв.
А некоторые из насмешек, обрушившихся на Деметрия, совсем не имели отношения к пьесе, которую он представлял.
— Эй, каково быть катамитом Кассандра, ты, широкозадая баба? — кричал афинянин.
— Он не ответит, это всё равно, что пускать ветры перед глухим, — заметил кто-то. Эта фраза заставила Соклея невольно расхохотаться — обычно ведь говорят «всё равно, что кричать на глухого». Однако, похоже, в театре многое позволено всем, не только актёрам.
— Кассандра к воронам! — завопил другой зритель. — Афины должны стать свободными!
В ответ на это в толпе раздались согласные выкрики, тут и там люди потрясали в сторону Деметрия кулаками.
— Неплохо он держится, — пробормотал Менедем.
Соклей склонил голову в знак согласия. Не обращая внимания на все оскорбления, глава Афин стоял, улыбаясь, разводя руками и раскланиваясь перед толпой, как будто слышал лишь восхваления.
— Конечно, неплохо, когда македонский гарнизон у него за спиной, — заметил Соклей.
— Ты прав, — сказал Протомах. — Мы и так уже потеряли множество жизней и растратили целое состояние. А если опять восстанем против Деметрия Фалерского, нас уничтожат люди Кассандра. И, говоря по правде, македонский наместник мог быть гораздо противнее. Поэтому... мы вопим, но этим все и ограничивается.
Родосский проксен не ошибся. Афиняне, от души выкрикнув оскорбления, вполне мирной толпой потянулись к выходу из театра. Солнце уже прошло свой путь по небу и низко стояло на западе.
— Мой зад застыл, как тот кусок окаменелого дерева, что ты, Соклей, купил в Митилене, — сказал Менедем, потирая ляжки, и далеко не один он так делал.
— Конечно, когда сидишь на скамье из камня, — согласился Соклей и обернулся к Протомаху. — Я не имел в виду неуважения к твоему ремеслу, о наилучший.
— Задница и у меня побаливает, — сказал Протомах. — Ведь не бывает мягких камней.
— А завтра опять будет трилогия, или современные трагедии представляют по отдельности? — спросил Менедем.
— Почти наверняка их играют отдельно, — ответил Соклей. Он обратился к Протомаху. — Кто из трагедийных авторов последним попробовал себя в трилогии?
— Вороны меня забери, если знаю, — отозвался проксен.
— Никто в наши дни их не пишет, ведь все трагики знают, что им не найти хорега, который взялся бы за постановку целой трилогии. Деметрий Фалерский может себе такое позволить, но вы должны знать, что он тратит серебро своего патрона, а не своё. Непросто найти хорега для постановки даже одной трагедии, но три, да ещё сатировская драма... — он покачал головой.
— Говорите про Деметрия, что хотите, но я наслаждался игрой, — заметил Соклей. — И постановкой тоже. Должно быть, так играли в прежние дни.
— Согласен — блестяще, и в то же время чуточку грубовато, — сказал Протомах.
— Они знали, что играют блестяще. А что грубовато — не знали, и их это не волновало, — согласился Соклей.
— Но мы-то знаем, — вмешался Менедем. — В этом представление разнится для нас и для них. Мы-то знаем, во что они превратились. Да, во имя собаки, они превратились в нас.
Соклей открыл было рот, но оборвал сам себя. Пройдя несколько шагов, он снова заговорил:
— Тебе следует быть осторожнее, мой дорогой. Время от времени ты произносишь речи, которые выдают, что ты гораздо умнее, чем кажешься.
— Кто? Я? — Менедем привык к насмешкам Соклея и теперь не знал, как реагировать на похвалу. Растерянно поморгав, он обернул всё в шутку: — Поверь, я постараюсь впредь такого не допускать.
Протомах рассмеялся.
— Каждый с первого взгляда увидит, как вы друг другу нравитесь.
Его слова возмутили обоих — и Соклея, и Менедема. Оба принялись с негодованием их отрицать — так горячо, что оба тоже расхохотались.
— Да, мы отлично ладим, — сказал Соклей. — Когда мне не хочется придушить этого толстокожего грубияна, а это около половины времени, что мы проводим вместе.
— Всего около половины? — Менедем поклонился брату. — Должно быть, я исправляюсь. И я не сказал ни слова о том, как часто мне хочется вышвырнуть тебя за борт.
Они спустились по переулку с южной стороны храма Диониса, который вел к улице, где жил Протомах. Две женщины шли из театра по другой стороне. Они болтали, но завидев родосцев и Протомаха, плотнее закутались в покрывала и смолкли.
Одна поспешила мимо мужчин, другая свернула на ту же улицу и шла, не говоря ни слова.
— Моя жена, — понизив голос пробормотал Протомах.
— Ох, — Соклей благоразумно не стал смотреть на неё. Он бросил взгляд на Менедема. К его облегчению, в двоюродном братце внезапно проснулся всепоглощающий интерес к ласточкам, кружащим над головой.
Случайные встречи после празднеств были вином и опсоном сюжетов современных комедий. Однако в реальной жизни они — скорее причина проблем, особенно с учётом склонности Менедема к интрижкам.
Протомах постучал, и раб открыл дверь. Жена Протомаха вошла внутрь первой. Мужчины последовали за ней. Теперь Менедем не мог смотреть вверх, на птиц.