Он глазел на филейную часть супруги хозяина и на то, как она покачивала при ходьбе бёдрами? Или просто смотрел вперёд, как любой другой на его месте? В любого другого Соклей бы охотно поверил. Но стоит подпустить его братца к замужней женщине, пусть даже случайно — и кто знает, что может произойти.
Жена Протомаха идеально себя вела — она делала вид, что рядом с мужем просто нет никаких мужчин. Менедем не стал провожать взглядом женщину, пока та поднималась по лестнице, очевидно, на женскую половину.
Но Соклей был уже так взвинчен, что ему не понравилось, как Менедем не глядит на неё.
— Пойду узнаю, как там у Мирсоса с ужином, — сказал Протомах и направился в кухню.
Менедем тихонько вздохнул, и Соклей ощутил пробежавший по спине холодок. Он был так напуган, словно днём услышал крик совы, и даже сильнее, на самом деле. Если постараться, он сумел бы прогнать страх перед совой, назвав его суеверием. Но Соклей знал, что означает этот вздох, и, почти не разжимая губ, прошептал:
— Не забывай, она супруга хозяина.
— Да, конечно, мой дорогой, — сказал Менедем, его тон дал понять, что он почти и не слушал. — Разве у неё не самая возбуждающая походка, какую ты когда-либо видел? С этакой походкой она, должно быть, особенно горяча в постели.
— Это ты постоянно слишком горяч, — отозвался близкий к отчаянию Соклей.
Менедем лишь улыбнулся в ответ. Протомах возвратился, тоже с улыбкой.
— Мирсос сказал — устрицы, — доложил он гостям. Улыбка Менедема сделалась ещё шире, а Соклей полностью погрузился в отчаяние. Почему этот повар именно сегодняшним вечером вздумал приготовить на ужин то, что считается афродизиаком?
Наступили сумерки, и в доме Протомаха снова зазвучал шум застолья. Афинянин извлёк из раковины очередную устрицу.
— Я и сам не прочь выйти, поискать, как получше провести время, — произнёс он. — Я сидел в театре весь день, не хочу просидеть и ночь. А как вы, ребята?
— Мы? — переспросил Менедем. — Я боюсь, мы сегодня тяжелы на подъём, точно пара старых зануд. Но ведь завтра мы снова все вместе пойдём в театр?
«Ты не зануда, — подумал Соклей. — Просто этой ночью не желаешь покидать дом для охоты». Протомах ничего неладного не заметил.
— Да, театр, — сказал он. — Подозреваю, что я к утру вернусь в дом с больной головой.
Проксен вышел с улыбкой охотника на лице. Менедем зевнул.
— Думаю, мне пора идти спать, — сказал он.
— Неужели? — безучастно поинтересовался Соклей.
— Да. Я устал.
Ответ брата прозвучал совершенно невинно. Это только вызвало у Соклея ещё большие подозрения.
Только что ему оставалось делать, кроме как пойти в постель самому? Он решил как можно дольше не спать и прислушиваться, остаётся ли Менедем в своей комнате. Но Соклея всё-таки сморил сон. Следующим, что он осознал, оказался раб, колотящий в дверь.
— Господин, пора собираться в театр, — объявил раб.
— К воронам... — начал Соклей, но тут же понял, что спать больше не хочется. Он поднялся с постели, облегчился и пошёл в андрон, завтракать. Протомах и Менедем уже были там.
— Как вы сегодня? — спросил Соклей.
— Ничего, спасибо, — ответил проксен. — Просто прекрасно, — добавил Менедем. Это могло что-то значить, а могло ничего. И Соклей от души надеялся, что ничего.
Он устроился на скамье. Раб, который его разбудил, подал ячменную кашу и разбавленное вино.
— Угощайся, — предложил Протомах, не выказывавший никаких признаков нездоровья после ночного разгула. — Чем скорее пойдём в театр, тем лучшие места займём.
Черпая кашу, Соклей наблюдал за двоюродным братом. Менедем вёл себя как обычно.
Он ходил наверх и пытался соблазнить жену Протомаха? Если да, то насколько он преуспел? Как бы то ни было, женщина явно не пожаловалась супругу на насилие или его попытку. Уже неплохо. Но что сделал Менедем? И не выселят ли их в ближайшее время? Невинное выражение лица Менедема ничего не выражало.
Протомах поднялся, как только покончил с завтраком. То же сделал и Менедем, и Соклей к ним присоединился.
— Ну, теперь посмотрим, — сказал Протомах, — каковы современные сочинители против Эсхила.
— Ставлю на Эсхила, — сказал Менедем.
— Кое-какие из современных произведений мне нравятся, — заметил Соклей.
Протомах склонил голову.
— Как вижу, они вам обоим нравятся, — сказал Менедем. — Большинство нынешних авторов считают, что им нужно выделяться, чтобы прослыть умными, и большая часть новшеств не очень удачны. Во всяком случае, мне так кажется.
— Пожалуй, кое-что в этом есть, — согласился с ним Протомах. — Но думаю, лишь кое-что, наилучший. И некоторые творения, написанные в наши дни, весьма хороши.
Готовый согласиться с проксеном, Соклей вошёл в театр. На этот раз, несмотря на возражения Протомаха, они с Менедемом оплатили место для гостеприимного хозяина. Протомах в ответ погнался по проходу за продавцом медового пирога, чтобы угостить родосцев. Едва он отошел подальше, Соклей произнёс:
— Прошу, скажи мне, что ты этого не делал.
— Не делал чего? — голос Менедема звучал слишком невинно.
— Тебе известно, чего. Не забавлялся с женой проксена. Сам знаешь, ты на неё глазел. На её походку! — Соклей хлопнул рукой по лбу.
— Уговорил. Я скажу тебе, что не забавлялся с ней, — Менедем наклонился к брату и поцеловал его в щёку. — Только, мой дорогой, говорю ли я тебе правду?
Прежде чем Соклей успел подыскать ответ, вернулся Протомах с медовыми пирогами. И Соклей стал есть, облизывать пальцы... и тревожиться. Он не мог перестать тревожиться, даже когда спектакль начался.
Может быть, мрачное настроение сделало Соклея менее восприимчивым к актёрской игре, а возможно, Менедем не ошибся, и спектакль в самом деле был не очень хорош.
Половина трагедий, что он видел за тот день и за следующий, так близко повторяли сюжеты старых, что было неясно, для чего их авторы тратили папирус. А другие, определенно, были новыми, правда, на взгляд Соклея, это не значило, что они превзошли сочинения своих предшественников.
Одна из таких новаторских пьес, «Долон», сочинённая афинянином пр имени Диомедон, которую играли на третий день трагедий, привела Менедема в ярость.
— Это сущее безобразие, — повторял он Соклею и Протомаху по пути из театра. — Безобразие, и ничего больше!
— В чём? В том, как этот поэт обошелся с Одиссеем? — Соклей, кажется, понял, почему брат так разозлился.
И был прав. Менедем склонил голову.
— Следует говорить «как он оскорбил Одиссея». Я надеюсь, ты знаешь историю «Илиады»?
— Да, мой дорогой, — терпеливо отозвался Соклей. — У меня нет твоей страстной любви к Гомеру, но поэмы его я знаю. Одиссей с Диомедом пошли на разведку для меднолатных ахейцев, наткнулись на Долона, шпионившего для троянцев, и схватили его. Долон умолял оставить его в живых, но они убили его, отказавшись от выкупа.
— Это близко, но не совсем верно, и разница очень важна, — Менедем всё ещё злился. — В «Илиаде» Долон умоляет Диомеда оставить его в живых, а Диомед отправляет его в обитель Аида. А что сделал этот ваш горе-поэт?
Превратил Одиссея в мерзавца, вот что. Он заставил его обмануть Долона, дать ему ложную клятву, что освободит его, если тот заговорит. А потом, когда Долон выложил всё, что знал, что этот ваш поэт заставил Одиссея сделать? Обернуться к Диомеду и сказать: «Не стоит зря растрачивать правду ради врага», и тогда Диомед убивает Долона! Это неправильно!
Протомах сказал:
— Наилучший, поэты изображают Одиссея коварным плутом по меньшей мере со времён Софокла. Ты не сможешь отрицать, что отчасти его характер таков и в эпосах.
— Я и не отрицаю, — признал Менедем. — Да, отчасти так. Но ведь в нём не только одна эта часть, сочинители трагедий искажают его образ, утверждая, что он таков весь. Одиссей извлекает максимум из своего острого ума. Он не такой великий воин, как Ахиллес, но в одном только пальце его ноги разума больше, чем в ахиллесовой голове.
— Ну, не так уж это и много, — вставил Соклей.
— Пусть не много, — согласился Менедем. — Тем не менее, Одиссей способен всё сделать как надо. Может справиться с Полифемом-циклопом, выстроить корабль или кровать, он геройски сражается с любым противником, он умеет вспахать поле. Именно он, и никто другой, на совете Агамемнона не позволяет ахейцам сдаться и плыть домой.
— Ты им так восхищаешься, — сказал Протомах.
— Кто таким человеком не восхитится? — ответил Менедем. — Разве что сочинитель трагедий, который, как я полагаю, думает, что знает об Одиссее больше Гомера.
— Разве ты не считаешь, что современные поэты вправе брать из «Одиссеи» и «Илиады» то, что считают нужным? — спросил Соклей. — Ты же знаешь, будь это не так, мы лишились бы большей части современных трагедий.
— Брать, что надо — это одно. На это они, конечно, право имеют, — ответил Менедем. — Но намеренно искажать то, что взяли и превращать в нечто противоположное... Это уж слишком. Я считаю, что этот Диомед поступил именно так. Ты же видел, судьи не дали ему приза. Может быть, и они испытывают те же чувства.