6
Ксеноклея, вцепившись в Менедема, рыдала в темноте спальни.
— Что мы будем делать? — тихонько всхлипывала она, чтобы ни один звук не проник сквозь двери или ставни. — Завтра Дионисии закончатся, и я тебя больше никогда не увижу.
Целуя ее, Менедем почувствовал соленый вкус слез. Он ожидал от нее более разумного поведения. Ксеноклея была года на три-четыре старше него, уже хорошо за тридцать. Менедем попытался отшутиться.
— Как это не увидишь, милая? Не будь глупышкой. Тебе нужно лишь выглянуть из окна, и вот он я. Мы с братом пробудем в Афинах большую часть лета.
Она заплакала еще сильнее.
— Так еще хуже. Я буду видеть тебя, но не смогу поговорить с тобой, дотронуться... — Она потрогала его весьма интимным образом. — Все равно что показывать голодающему пир, но не давать поесть.
Менедему это польстило, но и встревожило. Он-то считал, что нашел себе развлечение на время Дионсий. А Ксеноклея? Что, по ее мнению, она нашла? Любовника, который увезет ее, как Парис Елену? Если так, ее постигнет разочарование. «А тебя, возможно, постигнет беда», — сказал себе Менедем.
— Тебе нужно кое-что сделать, — сказал он вслух.
— Что? Это?
Ее рука вновь сомкнулась. Менедем почувствовал, что возбуждается. Если бы они встретились на несколько лет раньше, уже предавались бы любви. А сейчас ему требовалось чуть больше времени на восстановление, чем в двадцать лет.
Но, несмотря на ее отвлекающий маневр, покачал головой.
— Нет, дорогая. Тебе нужно соблазнить своего мужа. Надень что-нибудь шафрановое, накрась лицо. Когда он возьмет тебя, то уж поднимай персидские туфли к пологу. — Менедем понимал, что цитирует клятву Лисистраты, но что поделать, если ему не придумать лучше Аристофана.
— И ты говоришь мне это сейчас? Когда мы вот так? — Ксеноклея схватила его руку и положила себе на грудь. Хотя у них с Протомахом имелась замужняя дочь и маленький внук, груди у нее были крепкие, как у молодой женщины — по всей видимости, в своё время она пользовалась услугами кормилицы.
Менедем понимал, что она злится. И понимал, что должен рискнуть.
— Да, дорогая, — серьезно сказал он. — Если ты беременна, лучше, чтобы он мог думать, что это его ребенок.
— Ох! — К его облегчению, гнев Ксеноклеи испарился. — Он после тебя все равно что плесневелая соленая рыба после кефали.
— Ты милая, — сказал он, и поднял ее персидские туфли к пологу, даром что на ней не было никаких туфель. Когда все закончилось, она опять заплакала.
— Перестань, — сказал Менедем, проводя рукой по соблазнительному изгибу ее бедра. — Это было замечательно. Мы наслаждались. Помни это. Забудь остальное.
— Все закончилось, — Ксеноклея заплакала еще сильнее.
— Может, мы найдем еще возможность, если твой муж уйдет на симпосий или еще что. Но даже если не найдем, все равно было хорошо.
— Было. — Ксеноклее явно не нравилось это слово. — Я хотела, чтобы продолжалось, — вздохнула она. — Но этого не случится, да?
— Да. — Менедем был честен на свой манер. — И даже если нет, через какое-то время ты бы решила, что лучше оставить все как есть. Поверь мне, дорогая, так бы и было.
— Ты не понимаешь, как мало того, что есть, — сказала Ксеноклея. Для Менедема аттический акцент олицетворял мудрость и авторитет, и ее словам он придал особую значительность. — Если я затащу Протомаха в постель, он упадет замертво от удивления.
— Уж как-нибудь сделай это, — сказал Менедем. Не важно, какими значительными были ее слова, он по-прежнему был уверен в том, как нужно поступить. — И кроме того, любовь моя, кто знает? Если ты сделаешь его счастливым, может, и он осчастливит тебя?
— Вряд ли! — язвительно сказала Ксеноклея. — Он думает только о себе. Поэтому...
Она умолкла, но крепко сжала Менедема.
— Ты можешь его научить. Думаю, он сможет научиться, он не глуп. Меня научили женщины, — сказал Менедем.
Жена Протомаха, не отрываясь, смотрела на него, в темноте ее глаза казались огромными.
Она снова засмеялась, уже другим тоном.
— Забавно, что любовник дает мне советы, как лучше ладить с мужем.
— Почему бы нет? — спросил Менедем, поглаживая ее. — Он останется тут, а я нет. Надо пользоваться всеми радостями жизни.
— Ты говоришь серьезно, — удивленно произнесла Ксеноклея.
Менедем склонил голову.
— Конечно, да.
— Конечно, — эхом повторила она и снова рассмеялась. — Не удивительно, что у тебя было столько женщин. Только не говори, что впервые сыграл в эту игру. Ты слишком в ней хорош, слишком. Но ты и правда хочешь, чтобы всем было хорошо, так?
— Ну, да. В таком случае жизнь гораздо приятнее, и зачастую это вполне возможно, если немного поработать. Ты так не считаешь? — Теперь он сжал ее и наклонился, чтобы поласкать языком сосок.
Она шумно выдохнула.
— Если будешь продолжать, я никогда тебя не отпущу, а я должна, ведь так?
— Боюсь, что так. — Он поцеловал ее последний раз, надел хитон и бесшумно скользнул вниз по лестнице. Дверь спальни тихонько закрылась за ним.
Менедем оглядел из темноты внутренний двор. Никакого движения. Хорошо.
Он поспешил в маленькую комнату, которую выделил ему Протомах, и уже почти добрался, когда перед его лицом пронесся козодой, охотящийся за мотыльком.
Менедем отпрянул.
— Глупая птица, — пробормотал он. Вот и дверь. Он вздохнул с облегчением. Получилось.
Он открыл дверь, вошел внутрь и задвинул за собой засов. В комнате стояла непроглядная тьма, но ему и не требовалась лампа, чтобы найти кровать. Сделав шаг в ее сторону, он услышал громкий звучный голос:
— Добрый вечер, сын Филодема.
Менедем застыл. По спине быстрее белки, взбирающейся по дереву, пронесся холодок. Если Протомах застал его пробирающимся обратно в комнату, это почти так же плохо, как если бы он застиг его в постели с Ксеноклеей.
— Я... я могу объяснить, — начал он, но умолк, когда к нему начал возвращаться разум.
— Да пусть тебя фурии заберут, Соклей! — рявкнул он.
Его двоюродный брат тихо рассмеялся в темноте.
— Я только хотел, чтобы ты подумал о большой редьке в заднице, или что там решит сделать с тобой Протомах, если поймает со своей женой.
— Подумал? Нет! — помотал головой Менедем. — Ты хотел, чтобы я свалился замертво от страха, и почти добился своего. — Его сердце до сих пор ухало, будто он пробежал от Марафона до города. Только не от усталости, а из-за паники.
— Не делал бы дурного, нечего было бы бояться, — заметил Соклей.
— Так со мной мать говорила, когда я был маленьким, — ответил Менедем. — Но я больше не малыш, и мать моя умерла. Да и если бы была жива, ты — не она.
— Кто-то должен тебя образумливать, — возразил Соклей. — Или пугать, если разговоры не действуют. Наш хозяин...
— С Дионисиями покончено, и с его женой, вероятно, тоже, так что прекрати дергаться. Если бы он ей не пренебрегал, то она бы на меня и не посмотрела, не так ли?
— Он не пренебрегал.
— Откуда тебе знать? Мне-то Ксеноклея сказала.
— А я знаю, что видел в первый день Дионисий, пока ты гонялся за женщинами по всему городу, — парировал Соклей. — Я видел, как Протомах спускается с женской половины с видом человека, только что насладившегося женщиной. Как думаешь, сколько правды говорит тебе его жена?
— Я... не знаю, — пробормотал себе под нос Менедем. Ксеноклея говорила убедительно, но так и должно было быть. — Протомах мог переспать с рабыней, а не с женой, если он вообще с кем-нибудь спал.
— Женатый мужчина, спящий с рабынями в собственном доме, — глупец. Хочешь сказать, Протомах так глуп?
— Как знать, — сказал Менедем, сознавая, что его ответ слаб. Как он сам говорил Ксеноклее, ее муж совсем не глуп, по всем признакам продавец мрамора был весьма умен. — Я уже говорил, что бы ни произошло между мной и Ксеноклеей, это не твое дело...
— Мое, если из-за этого мы попадем в беду, — перебил Соклей.
— Не попадем, потому что все закончилось, сказал же. А теперь будь добр, убирайся из моей комнаты, тебе тут нечего делать. — Когда Соклей пробрался мимо него к двери, едва не задев, Менедем добавил, — И не думай, что я это забуду. За мной теперь должок, и мы оба это знаем.
— Дрожу, трепещу и содрогаюсь, — Соклей открыл дверь и закрыл ее за собой. Он не стал хлопать ей: это привлекло бы внимание. Через мгновение дверь его комнаты тоже открылась и закрылась, с шумом задвинулся засов.
Менедем снова запер свою дверь и лег, размышляя, сумеет ли заснуть после того, как Соклей его так напугал. И о том, сколько лжи он слышал от Ксеноклеи. Он и сам не раз лгал, чтобы оказаться в постели — или на стуле — или у стены — или в любой другой позе — с женщиной. А чтобы женщина лгала ему по той же причине — это что-то новенькое.
Зачем? Чтобы вызвать сочувствие? Чтобы разозлить его по отношению к Протомаху? Менедем пожал плечами. Вряд ли теперь это имеет значение. Лучше бы не имело. Дионисии закончились. С завтрашнего дня он должен вернуться к делам. И как бы хороша ни была Ксеноклея, он ждал этого с нетерпением. Менедем зевнул, повозился, потянулся и...уснул.