— В доме Протомаха у нас есть ещё вино с Лесбоса, — сказал Менедем, — и из далекого Библоса. Полагаю, лесбосское тебе знакомо. О библосском могу сказать лишь одно — у него букет не хуже, чем у ариосского. У кого хочешь спроси, если мне не веришь. Люди подтвердят, что я говорю тебе правду.
А ещё они могли сказать, что вкус вина не соответствует аромату, но об этом Менедем умолчал.
— Да, конечно, — отвечал Клеокрит, — я спрошу моего хозяина, не желает ли он пополнить свои кладовые. Если он откажется, — человек Деметрия Фалерского пожал плечами, — значит, я пожелаю вам удачи в продаже вина кому-то другому, — он издал негромкий смешок. — Сомневаюсь, что вам будет трудно сбыть его с рук.
— Доброе вино всегда найдёт себе дом, — согласился Соклей.
Клеокрит усмехнулся.
— В любом городе, где стоит гарнизон македонян, вину, даже не самому лучшему, трудно не найти себе дом, — и он двинулся к спуску к центру Афин. Уже через плечо он добавил: — Увидимся через день, наилучшие. Радуйтесь.
— Радуйся, — хором ответили Менедем и Соклей. Едва Клеокрит отошёл настолько, что не мог их услышать, Менедем продолжал: — Он и вино у нас купит. Может, не послезавтра, но купит, — в его голосе звучала уверенность.
— Да, я тоже так думаю, — согласился Соклей. — Этот тип явно любит выпить и вкусно поесть, может, он и трюфелей тоже захочет. Если его повар умеет готовить кандаулос, как Мирсос, подумай, как хорош был бы бульон, приправленный трюфелями.
— У меня просто слюнки текут, — сказал Менедем. — Я даже втайне надеюсь, что мы не сможем продать их все. Привезём немного домой Сикону и вашему повару и насладимся сами.
Соклей хотел было поддеть брата за то, что ставит удовольствие выше выгоды, но не смог — ведь, говоря по совести, он испытывал то же самое.
— Жаль только, что воск Деметрию никак не всучить, — сказал он.
— А ты об этом уже тревожишься? — спросил Менедем. Слегка смутившись, Соклей склонил голову. Брат поморщился. — Не глупи. Ты ведь ещё не пытался поговорить со скульпторами. Здесь обязательно найдётся какой-нибудь чванливый афинянин или заносчивый македонянин, который думает, что полису не прожить без его бронзовой статуи, а для этого нужен воск.
— Знаю, но не тревожиться не могу, — ответил Соклей.
Менедем рассмеялся.
— Неужели, мой дорогой? Никогда не подумал бы.Ты, наверное, беспокоишься и за бальзам из Энгеди, хотя до сих пор не говорил ни с одним лекарем.
— Я не обязан признавать это, — ответил Соклей со всем возможным достоинством, — и не стану.
— А по-моему, ты это уже сделал, — сказам Менедем, и ещё громче расхохотался. — Да ты и к писцам не ходил, но, могу поспорить, волнуешься и за папирус, и за чернила.
— Нет. Это — нет, — ответил Соклей. — В Афинах папирус я всегда продам. Этот полис потребляет папируса больше любых трёх других в Элладе вместе взятых, включая и Родос, и Александрию. Слегка беспокоюсь насчет цены, поскольку Химилкон меня перехитрил, пришлось заплатить ему слишком много. Но папирус я точно продам, а с ним, конечно, уйдут и чернила.
Они прошли через Пропилеи и пошли вниз по спуску. Клеокрит был уже почти у подножия. Ему незачем было останавливаться, чтобы полюбоваться видом, он мог сделать это, когда пожелает. Менедем оглянулся на Парфенон.
— Если кто-то когда-то разорит это место...
— Прикуси язык, — оборвал его Соклей, — Даже македоняне считают, что статуя Афины работы Фидия ценнее в качестве произведения искусства, чем как трофей, а ведь они самые жадные люди на свете. Если они оставили её в покое, то и остальные, я надеюсь, оставят.
— Я тоже, — ответил Менедем. — Как там говорил твой любимчик-историк? «Вечное достояние»? Это и к статуе подходит.
Соклей попытался представить сурового Фукидида своим любимчиком и понял, что не может. Подождав немного, он попробовал и сам уколоть Менедема.
— Уверен, что именно ты намереваешься продать наши розовые благовония всем гетерам в Афинах.
— Кто-то же должен этим заняться, — беспечно ответил Менедем, — И к тому же они хорошо платят.
— Убедись только, что взял оплату серебром, а не тем, что я никак не смогу впихнуть в книги, — заметил Соклей.
Его брат ухмыльнулся.
— Действительно, впихнуть! — Соклей поморщился. Он сам подставился под это, и Менедем тут же воспользовался моментом. — Я знаю разницу между совами и свинками, о наилучший, — добавил Менедем. — Если я и получу что-нибудь другое, то вместе с драхмами, а не вместо них.
— Отлично. Однако, зная тебя, я счел нужным убедиться, — сказал Соклей. Может, он был несправедлив к брату — Менедем разделял дела и развлечения… большую часть времени. Прикрыв глаза от солнца, Соклей посмотрел на юго-запад.
— Отсюда можно рассмотреть все побережье. Будь у меня зрение получше, я мог бы различить «Афродиту» среди других кораблей, пришвартованных в Пирее.
— Отсюда этого и орел не смог бы, — возразил Менедем.
— И даже если бы смог, ему это ни к чему, — согласился Соклей, — Но нам нужно как-то улучшить своё зрение.
— Как?
— Не знаю, но хотел бы узнать. Если приложить руку к уху, то слышишь лучше. Поднеси руки ко рту, и голос станет громче. Наверняка мы можем как-то помочь глазам.
— Мы наверняка можем научиться делать все, что пока не можем, — сказал Менедем,— Я, к примеру, хотел бы иметь силы заниматься кое-чем десять раз в день.
— Ты бы тогда ничем другим и не занимался, — ответил Соклей.
— А кто же захочет заниматься чем-то другим, если может этим?
— Ты просто бесстыжий негодяй, — добавил Соклей. Менедем ухмыльнулся и кивнул. После сердитого вздоха (а сколько раз Менедем заставлял его так вздыхать?) Соклей продолжил мысль. — Знание позволяет нам сделать то, что мы бы никогда не сделали без него. Мы можем пересекать реки мостами. Плавать по морям. Можем строить храмы наподобие Парфенона. Почему мы не можем улучшить своё зрение?
— Потому что не знаем, как, — ответил Менедем. Соклей придумал прекрасный, безупречно логичный аргумент, но тот разлетелся на осколки, как дешевая миска, когда Менедем уронил на него тяжелый, остроконечный факт. — По-твоему, мы и летать должны уметь? Птицы могут, летучие мыши и бабочки могут. Почему человек не может?
— Икар и Дедал смогли, если верить мифам, — заметил Соклей.
Менедем, в отличие от Соклея, был склонен доверять мифам и легендам, но только не этому.
— Не нужно принимать желаемое за действительное, и ты знаешь это не хуже меня, — сказал он. — Время от времени какой-нибудь недалекий бедняга верит в эту историю, делает себе крылья, лезет на крышу или скалу и прыгает вниз. Если повезет, то ломает ногу, если нет, то глупую шею или разбивается в лепешку. Прав я или нет?
— О, ты конечно прав, уважаемый. На данный момент. — Соклей использовал последний оставшийся аргумент. — Но мы можем изучить то, что пока не знаем. Алфавит позволил расширить память. Железо было новинкой во времена Гомера, и он называл его «многотрудным». Но оно твёрдое и дешевое, так что мы можем делать из него то, что невозможно делать из бронзы. Наверняка кто-то из мастеров придумает, как улучшить наше зрение или научит нас летать.
— Ну, может и так, — ответил Менедем, — но я не собираюсь этого дожидаться, затаив дыхание.— Он спрыгнул с рампы на землю у юго-восточного угла агоры. — Я возвращаюсь к Протомаху.
— Ты надеешься, что его нет дома, — уныло отметил Соклей.
Его брат покачал головой.
— Не при свете дня. Рабы заметят и разболтают. А вот ночью... Мы поглядим, чем он занят. — Он ускорил шаг. Соклей шел за ним и думал, не вселит ли немного здравого смысла в голову Менедема удар по ней сосудом, который был у Соклея в руках. По всему выходило, что нет, не вселит. Жаль, подумал он, было бы хорошо.
Менедем поклонился Клеокриту.
— Вот масло, о наилучший, — сказал он, указывая на сосуды, выставленные во дворе Протомаха. — Десять рядов по семь штук, плюс ещё один. Пусть Деметрий с друзьями им наслаждается.
— Неплохая фаланга, — улыбнулся человек Деметрия Фалерского и сделал знак двоим из пришедших с ним. Большинство людей были явно просто наняты на день, донести масло. Эти двое — другие, хорошо одеты и получше выглядят, чем их товарищи. Они несли приятного размера кожаные мешки. «Видно, тоже служат Деметрию», — решил Менедем.
Клеокрит продолжил:
— Вот, у них для вас серебро.
— Хорошо, — отозвался Менедем.
— Я только проверю, правильная ли сумма, и тогда пожалуйста, масло ваше, — добавил Соклей.
Улыбка Клеокрита исчезла.
— Вы что, собрались пересчитывать шесть тысяч драхм? — возмутился он. — Мы же застрянем здесь на весь день. Неужели думаете, что я вас обманываю?
— Разумеется, нет, наилучший, — вкрадчиво произнёс Соклей.
Менедем знал, что брат лжёт. Клеокрит, вероятно, тоже. Но Соклей, не давая ему повода протестовать, продолжил:
— У тебя есть полное право пересчитать сосуды, и открыть, и попробовать, если считаешь нужным. Ну, а мне не понадобится пересчитывать так много монет. Протомах, я могу попросить у тебя весы?
— Да, конечно, — отвечал родосский проксен. По его приказу раб принёс огромные весы, а другой, кряхтя, притащил каменный противовес.