— Один талант, — объявил Протомах. — В моем камнерезном деле нужны такие большие противовесы. Этот полностью сбалансирован со стандартным талантом, который чиновники, занимающиеся мерами и весами, хранят в Толосе. Если пожелаете сходить туда, я уверен, мерщик вам это докажет.
— Это ни к чему, — кисло произнёс Клеокрит, к явному облегчению раба, тащившего противовес.— Ставь его на чашу весов, я сложу серебро на другую.
Раб поставил в чашу противовес. Клеокрит поместил на другую мешки с серебром. Вес не сравнялся. Клеокрит покраснел от смущения. Он достал толстый кожаный кошель и начал по одной добавлять на весы монеты: драхма, тетрадрахма — в четыре раза весомее, дидрахма, ещё одна толстая тетрадрахма. Всего ему пришлось добавить больше пятидесяти драхм, прежде чем вес наконец сравнялся.
— Ну вот, — проворчал он. — Теперь вы довольны?
— Конечно, благороднейший, — ответил Менедем. — Уверен, это была случайность.
На этот раз лгал уже он. Ему не хотелось смущать человека Деметрия Фалерского сильнее необходимого.
«Какое совпадение, — подумал он, — что у Клеокрита с собой оказалось достаточно денег, чтобы исправить ошибку». Без весов они с Соклеем ни за что бы не заметили нехватки меньше, чем сотой доли, но полмины серебра — весьма хорошенькая сумма.
— Мы просто хотим, чтобы все было правильно, ведь так?
— Так, — сказал Клеокрит. Он не согласился, а всего лишь выпустил злость одним словом. Человек Деметрия не упомянул о вине, ни лесбосском, ни библосском. Он гаркнул на носильщиков-афинян, и те схватили лекифы и поскорее покинули двор Протомаха, чтобы убраться подальше от Клеокрита.
— А вы, ребята, похрабрее меня, — заметил Протомах, когда Клеокрит тоже ушел. — Я бы не рискнул оскорбить Деметрия Фалерского.
— Мне это нравится, — голос Соклея дрожал от негодования. — Его человек пытался нас обмануть, а об оскорблении должны переживать мы. Где справедливость?
— Он говорит не о справедливости, а о власти, дорогой, — сказал Менедем. — В таком полисе они существуют раздельно. Тебе это должно быть известно, ты же здесь жил.
— Хорошо, что хоть один из вас понимает, — отметил проксен. — Будьте помягче. Если поссоритесь с Деметрием, я не смогу помочь.
— Мы будем осторожнее, — сказал Менедем, подумав, что Протомах, по всей видимости, остаётся в неведении о Ксеноклее, иначе не стал бы предупреждать. Менедем знал, где окно ее спальни, и старательно не смотрел туда. Нет нужды возбуждать подозрения. В глазах Соклея мерцала ирония. Менедем притворился, что не замечает.
— Скорее всего, никто вам и слова не скажет, — продолжил Протомах.
— Потому что мы правы? — спросил Соклей.
— Нет, я же сказал, что правота здесь ни при чем. Вы — родосцы, Птолемей не хочет ссориться с Родосом, Кассандр не хочет ссориться с Птолемеем, а Деметрий Фалерский ни за что не пойдет против Кассандра. Будь вы с Самоса или из Митилены, или любого другого места под Антигоном, вам бы лучше убраться из Афин, прежде чем Клеокрит и Деметрий успеют отомстить.
— Снова власть, — буркнул Соклей, и Протомах склонил голову.
Менедем смотрел на Соклея со смесью уважения и жалости. Брат мог учиться, и быстро, но ему требовалось все обдумывать, шаг за шагом. Он редко пользовался чутьем или сердцем, чтобы понять, как обстоят дела. Только ум или ничего.
— Завтра, — сказал Менедем, — я возьму на агору пару сосудов благовоний и начну погромче расхваливать. Какие-нибудь из богатых гетер непременно пошлют рабов за покупками. Девчонка-рабыня учует запах, расскажет о нём госпоже. А я тогда посмотрю, стоит ли иметь с ней дело.
Проксен Родоса рассмеялся.
— На какие это дела ты нацелился? — он изобразил непристойный жест.
— Будь любезен, не начинай, — сказал Менедем. — Мало мне Соклей дает жару насчет этого.
— Не хочу, чтобы ты давал жару гетерам, — сказал Соклей, — во всяком случае, не в обмен на наших товары. Если ты все же намерен, то пожалуйста, в свободное время, и сам за это плати.
Протомах поморщился, хотя сам этот разговор и затеял.
«Раз я это делаю с женой, а не с гетерой, то платить не надо, — подумал Менедем. — Но учитывая, что жена — Ксеноклея, лучше об этом не говорить».
Обернувшись к Соклею, Протомах спросил:
— А ты что намерен делать, пока брат развлекается?
— У меня ещё остались трюфели на продажу и библосское, и лесбосское, — отвечал Соклей. — Думаю, первым делом постараюсь продать вино каким-нибудь македонским офицерам Кассандра. Все знают и что македоняне не дураки выпить, и что денег у них куры не клюют.
Проксен усмехнулся.
— Да уж, отличное сочетание. Что ж, пусть вам обоим повезет, и ты, — он указал на Менедема, — можешь понимать это, как тебе больше хочется.
— Знаю, что сумею продать благовония, — сказал Менедем. — А насчёт того, как пойдёт с покупками... — Он пожал плечами. — Посмотрим.
— Вам двоим не понадобятся больше весы?
Как и минутой ранее, Протомах, обращаясь к Менедему и Соклею, использовал двойственное число. Эта грамматическая форма была широко распространена в Греции при Гомере, но куда реже встречалась в современной Аттике. Говоря так, Протомах подразумевал, что родосцы были парой. Менедем бросил взгляд на Соклея, и Соклей ответил ему взглядом. Очевидно, оба пытались решить, хотят ли они считаться подобной парой.
Отвлекшийся Менедем, наконец, вспомнил вопрос.
— Нет, наилучший. Но благодарим тебя за возможность ими воспользоваться.
— Мне надо бы взять с вас за пользование комиссионные в той сумме, что вы дополучили от Клеокрита, — сказал Протомах и улыбнулся, показывая, что шутит.
— Бери, — согласился Менедем. — Ты оказал нам всё возможное гостеприимство. Небольшая плата — это меньшее, что мы можем сделать. Соклей был, казалось, задет, но взял себя в руки так быстро, что, по мнению Менедема, проксен это вряд ли заметил. Менедем знал, что брат ещё менее щедр, чем он сам — ещё одна черта, делавшая Соклея хорошим тойкархом.
Но Протомах всё же покачал головой.
— Нет-нет. Конечно, с вашей стороны это очень любезно, но я не могу. Я здесь для того, чтобы помогать родосцам, а не брать у них деньги.
Менедем не настаивал — это могло бы обидеть проксена. Он решил до отъезда сделать для Протомаха что-нибудь приятное. «В конце концов, его жена делала кое-что приятное мне», — подумал он.
Теперь Менедем позволил себе скользнуть взглядом по окнам верхнего этажа, но не задерживаясь на том, за которым находилась спальня Ксеноклеи. Такой глупости он делать не собирался. И надеялся, что Ксеноклея умеет держать язык за зубами и ничем не выдаст себя. Иначе жизнь станет намного сложнее. Он постарался не думать, насколько сложнее. Соклей тоже старался отгонять от себя мысли о возможных сложностях.
До того времени, как два родосца следующим утром спустились вниз, беды не случилось.
— Иди, развлекайся на агоре, — сказал Соклей Менедему.
— Если я так сделаю, люди будут болтать, — отозвался Менедем.
Соклей фыркнул и закашлялся, расплёскивая разбавленное вино. Протомах громко рассмеялся. Когда Соклей снова смог говорить, он сказал:
— Ты попробуешь торговать с гетерами, а я с офицерами-македонянами. Возможно, я заработаю больше денег, зато тебе достанется больше веселья.
— Кто знает, — сказал Протомах. — Некоторые из тех македонян широкозадые, не хуже любого женоподобного афинянина.
— Прошу прощения, наилучший, — ответил Соклей. — Пусть они развлекаются, как хотят, но в мои представления о веселье македонские офицеры точно не входят.
Менедем пришёл на агору ещё до рассвета. У него, конечно, не было ни палатки, ни даже лотка для товара, чтобы носить на верёвке на шее. Зато у него был кожаный мешок с множеством маленьких сосудов с благовониями, дерзость и громкий голос, и пришёл он достаточно рано, чтобы занять место на Панафинейском пути, где, конечно, соберётся много народа.
Солнце тронуло строения акрополя и вершину холма на севере, называемого Ликавит. Холм был остроконечный, и, по мнению Менедема, непригодный для крепости или чего-то в таком роде. Да и сам акрополь уже не вместил бы всех, кто живёт в Афинах. Но наверное, думал Менедем, в прежние времена такое было возможно.
Он полез в мешок и вынул один сосуд.
— Вот прекрасный аромат с Родоса! — выкрикнул он. В торговле таким товаром протяжный дорический акцент только на руку. — Сладкий запах розы с Родоса, острова роз!
Женщина с натруженными руками и согбенной спиной прачки обернулась к нему и спросила:
— Можно понюхать?
Менедем выдернул пробку, женщина понюхала и улыбнулась.
— Сколько хочешь за такой ничтожный сосудик?
Торговаться она умела — сразу выказала пренебрежение к товару Менедема.
Он ответил ей на вопрос.
От удивления она на мгновение застыла с открытым ртом, но когда шок прошел, разозлилась.
— Надурить меня вздумал? — закричала она и показала кулак. Женщина выглядела грозно, и драться с ней не хотелось. — Я столько и за месяц не зарабатываю!