«Если вернусь в дом Протомаха, — путано подумал он. — Если не отключусь прямо здесь или не упаду замертво». Не в последнюю очередь благодаря могуществу македонян, все признавали их эллинами, хотя порядочный эллин мог разобрать лишь одно слово из трех на их диалекте. Как варвары, коими их называл Демосфен всего лишь поколение назад, они пили вино неразбавленным. И так же приходилось остальным, кто пил вместе с ними.
Симпосий проходил не в андроне, как должно, а в большой комнате в одной из македонских казарм в их крепости в Мунихии. Соседом Соклея по ложу оказался тетрарх — человек, командовавший четвертью фаланги, важный офицер по имени Алкета. Именно этот чернобородый буян лет сорока интересовался покупкой библосского.
Он ткнул Соклея локтем под ребра.
— Недурственная оргия, а? — гаркнул он. Алкета мог прекрасно говорить по-гречески, когда хотел (и когда был не слишком пьян).
— Ну... — только и промямлил Соклей. Он даже не мог сказать, что никогда не видел ничего подобного, поскольку это была не первая македонская попойка в береговой крепости захватчиков, на которой он присутствовал.
Алкета посмотрел в его чашу.
— Но дорогой мой, ты же совсем не пьешь! — воскликнул он и заорал, призывая раба. Как бедный раб мог что-то слышать сквозь наполнявший комнату гвалт, Соклей не представлял, но тот услышал. Алкета показал на огромную чашу для смешивания, стоявшую в центре зала. Зачем македоняне ставили чашу, если не разбавляли вино, Соклей тоже не понимал. Раб наполнил ковшом чашу родосца и принес ее.
Даже букет неразбавленного вина заставлял голову Соклея кружиться. И, под бдительным взглядом Алкеты, ему пришлось сделать долгий глоток. Вино (не то, что он продал тетрарху) было такое плотное, что его почти можно было жевать, и сладкое как мед. Соклей чувствовал его ворчание, когда оно обрушилось в желудок. Он не хотел слишком напиваться, но среди македонян зачастую выбор был невелик.
Какой-то офицер возраста между Соклеем и Алкетой, возлежавший через два места от них, уже напился до бесчувствия. Он повалился на спину, и руки безвольно повисли, как у покойника. На животе осталась стоять забытая чаша. Сосед, разделявший с ним ложе, хотел убрать чашу, но промахнулся и лишь опрокинул. Вино, словно красная кровь, пропитало тунику, как будто он был смертельно ранен. Он даже не шевельнулся. «Зато завтра утром почувствует себя раненым», — подумал Соклей.
В уголке, в стороне от всех, играла на флейте перепуганная девушка. Она, похоже, надеялась, что никто её не заметит, и, учитывая, на что способны македоняне, Соклей ее за это не винил. Ветеран, должно быть, ходивший в походы ещё с Александром, весь в шрамах и загорелый почти как эфиоп, барабанил ладонями по столу, не вставая с ложа. Этот ритм не имел ничего общего с любовной песней, которую исполняла флейтистка.
Над ложами за ветераном разносился другой ударный ритм. Два молодых македонянина, сидя лицом к лицу, награждали друг друга пощёчинами. Шлёп! — голова одного дёргалась на сторону от удара. А потом он ударял другого — шлёп! Время от времени они ненадолго прерывались, пили вино, громко хохотали. А потом начинали снова. Шлёп!.. Шлёп!
— Часто вы, македоняне, играете в эту игру? — спросил Соклей у Алкеты.
— Что? — переспросил офицер. Соклей указал на двоих молодых людей, обменивающихся пощёчинами. Посмотрев на них какое-то время, Алкета ответил: — Нет, никогда такого не видел. — И, понаблюдав ещё, продолжил: — Кажется, это весело. Хочешь попробовать?
— Нет, собакой клянусь! — воскликнул Соклей.
Он на многое был готов пойти ради продажи вина. Но позволить, чтобы тебе раз за разом отбивали мозги — это уж слишком.
— Как пожелаешь, — пожал широкими плечами Алкета. — Я просто хотел хоть немного оживить этот симпосий. А то очень уж он унылый, согласен?
— Я бы его так не назвал, о наилучший, — ответил Соклей. Голова гудела от вина, и он не мог подобрать нужное слово, но уж точно не «унылый».
Какой-то солдат задрал тунику другой флейтистки, нагнул её на кушетку и с силой толкал, пристроившись позади. Такое на симпосиях случалось часто, и Соклея не шокировало, хотя никогда прежде он не слышал, чтобы мужчина издавал боевой клич в момент наслаждения.
Четыре македонянина завели грубую песню на своём диалекте. Один за другим к ним присоединились и все остальные в зале. Загорелый ветеран прекратил барабанить. Те двое, что давали друг другу пощёчины, не остановились, но пели между ударами. Невероятный шум, к тому же и непонятный Соклею.
Алкета завывал во всю глотку. Прервался лишь раз — ткнул Соклея локтем и проорал: «Пой!».
— Но как? — ответил родосец. — Я не знаю слов. Я даже их не понимаю.
— Пой! — повторил Алкета и снова вернулся к песне. Казалось, она никогда не закончится. Судя по обрывкам, что удалось разобрать Соклею, это была боевая песнь времён македонской гражданской войны, случившейся несколько поколений назад. Ему стало смешно, но он не смеялся. Гражданская война, которую сейчас вели македоняне, охватывала большую часть цивилизованного мира. А та, о которой пели, была какой-то межплеменной ссорой, которую истинные эллины на юге скорее всего и не заметили.
Конечно, у настоящих эллинов хватало и своих свар — и меж городами, и внутри них. Соклей вздохнул, отхлебнул вина, ведь поднятая чаша давала возможность не петь. Разборки фракций были проклятьем Эллады. И люди, и группировки, и полисы пеклись о своих правах и свободах, отказываясь признавать чужие. Соклей размышлял, где же выход, и есть ли он. Во всяком случае, эллины его не нашли.
В зал вошли ещё четыре флейтистки в коротких хитонах из полупрозрачного косского шёлка — даже для мужчин такие были бы коротковаты. Шёлк был настолько тонкий, что Соклей мог видеть, что у девушек спалены волосы между ногами. Алкета позабыл про свою македонскую песню. Соклей подумал, что у него глаза выскочат из орбит.
Девушки-флейтистки встали на свободном пятачке посередине зала, где никто из участников симпосия не достал бы их, не вставая с ложа. В следующее мгновение македоняне зашумели в два раза громче — вслед за музыкантами вошла группа танцовщиц, совсем без одежды. Их натёртая маслом кожа блестела в свете ламп и факелов.
— Вот, уже кое-что! — воскликнул Алкета и обернулся к Соклею: — Что, дела наконец-то пошли веселее?
— Да, — вежливо согласился Соклей. «Да, если любишь мертвецки напиваться и щупать рабынь», — добавил он про себя. По всем признакам македонянин обожал и то, и другое. Одна из танцовщиц сделала серию сальто. Офицер вскочил и поймал ее прямо в воздухе — не самая неубедительная демонстрация силы из тех, что когда-либо видел Соклей. Будто они это репетировали, она обхватила его ногами за талию. Под одобрительные крики товарищей он унес ее на свое ложе, где они и остались.
Пара других македонян тоже заграбастала себе девушек. Они будто говорили, «танцы танцами, но есть вещи и поинтереснее». Это на некоторое время лишило развлечений остальных мужчин, но македоняне не стали бы теми, кто они есть, если бы много волновались о чувствах других людей.
Те двое, что начали бить пощечины, не обращали никакого внимания на флейтисток или голых танцовщиц. Шлеп! Шлеп! Соклей задался вопросом, как долго это будет продолжаться. Пока один не сдастся? В таком случае они будут здесь долго, очень долго. Шлеп!.. Шлеп! Если в начале у них и были какие-то мозги, к концу ничего не останется.
— Иди сюда, милая! — махнул Алкета одной из танцовщиц. Она подошла, вероятно, не в последнюю очередь потому, что на мясистой волосатой руке, которой он махал, имелся тяжелый золотой браслет. Алкета подвинулся на ложе так, что его ступни оказались на полу, и раздвинул ноги. — Почему бы тебе не порадовать меня?
— Именно для этого я здесь, господин, — сказала она и опустилась на колени. Ее голова задвигалась туда-сюда. Соклей задался вопросом, о чем она сейчас думает. Родилась ли она рабыней и не знала другой жизни? Или какое-то несчастье навлекло на нее такую судьбу? Она говорила по-гречески как эллинка.
Алкета положил руку ей на голову, задавая ритм. Ее темные волосы струились меж его пальцев. Он зарычал. Она отодвинулась, глотая и слегка давясь.
— Это было хорошо, — сказал македонянин. — Вот, — он дал ей тяжелую жирную тетрадрахму, огромную плату за такую услугу.
— Благодарю тебя, о благороднейший.
Девушке вроде бы некуда было спрятать монету, но, тем не менее, та исчезла.
Алкета указал на Соклея.
— Позаботься и о моем друге.
— Да, господин. — Она склонила голову, что, вероятно означало, что она эллинка. Глядя на Соклея, девушка спросила: — Чего ты хочешь?
— Того же, что ты делала ему, — смущенно ответил Соклей. Ему не нравились такие развлечения на публике, но и не хотелось отводить девушку в темноту, чтобы Алкета его за это высмеял. В конце концов, он же пытается продать ему вино.