Раб запер за ним переднюю дверь. Менедем уже достаточно хорошо знал дорогу на агору и мог не смотреть постоянно на громаду акрополя, чтобы сориентироваться. Поворот здесь, потом там, не ходить по улице с лавкой пекаря на углу — там тупик, придётся вернуться обратно. Прежде чем приблизишься к дому сапожника, подобрать булыжник, чтобы бросить в мерзкого пса, если снова кинется и зарычит.
К тому времени, как Менедем дошёл до агоры, солнце уже вовсю палило. Он надел петас, широкополую шляпу, в жару спасавшую мозги эллинов от закипания. Ворчал он не из-за этого. Явился поздно, а значит, лучшие места уже заняты другими торговцами.
Что ж, ничего не поделаешь. Он выбрал место недалеко от Расписной стои, у северного края агоры.
— Прекрасные ароматы с Родоса, — закричал он, подняв вверх сосуд. Аромат сладкой розы с Родоса, острова роз!
Но даже тогда он не сводил глаз с росписей и скульптур в тени крытой колоннады. Похоже, его товар не заинтересовал никого, кроме тех, кто не мог себе его позволить. К середине утра любопытство взяло над Менедемом верх. «Это как с Парфеноном, — сказал он себе, — что толку быть в Афинах, если не посмотреть».
Самыми знаменитыми из картин на деревянных панелях были изображения Марафонской битвы, выполненные Полигнотом. Афиняне (и беотийцы из Платайи) гнали персов прочь, на их корабли, снаряжённые бородатыми финикийцами в длинных одеждах. На других панелях афиняне сражались со спартанцами, Тесей и прочие дрались с полуголыми амазонками в древние времена, и ахейцы сразу после падения Трои, вместе с троянскими женщинами, среди которых Кассандра, представали перед Аяксом.
Между панелями висели щиты, покрытые слоем смолы для защиты от времени и разрушения — они принадлежали спартанским гражданам, которые сдались на острове Сфактирия, когда Афины выигрывали Пелопоннесскую войну.
Как следует все рассмотрев, Менедем купил себе маленького жареного осьминога и чашу вина. Потом опять принялся выкрикивать восхваления достоинствам родосских благовоний. В тот день он ничего не продал. Однако отчего-то это волновало его куда меньше, чем он ожидал. От созерцания Расписной стои он получил прибыль иного рода.
Соклей, дрожа, покинул Афины через городские ворота и двинулся на восток, к подножию холма Ликавит. До этих пор он никогда не навещал прежних любовниц, однако возвращение в Лицей ощущалось именно так. Там он провёл счастливейшие дни своей юности. Потом ему пришлось уехать. И вот он возвращается, но совсем не таким, как в дни, когда считал это место центром всей своей жизни. Прав Гераклит — в одну реку нельзя войти дважды. В другой раз река уже будет не та, а впрочем, и ты сам не тот.
Как и в течение по крайней мере трех сотен лет, между оливковых рощ Ликейской равнины маршировали юноши, обучавшиеся владению оружием и доспехами. Возможно, среди них были те, кто совсем недавно получал панцири в театре. Эфебов подгонял пронзительный голос старшего: «Левой!.. Левой!.. Нет, неуклюжий ты дурень, не этой!.. Левой!»
Соклей улыбнулся. Такие же гневные окрики служили фоном и в дни, когда он сам здесь обучался.
Спустя миг его улыбка угасла. Будут ли ещё когда-нибудь цениться фаланги афинян? Или город навсегда стал фишкой, которую Кассандр и другие македоняне будут двигать взад-вперёд по игральной доске? Всё теперь не так, как сто лет назад, когда этот полис едва не стал властелином Эллады, а македонские деревенщины воевали между собой, а в Элладе и духу их не было.
Разумеется, в Македонии и сейчас полно деревенщин, что воюют между собой. Но теперь они делают это почти по всему цивилизованному миру, от Эллады до Персии и еще дальше.
Соклей смутно помнил, что подобная мысль уже возникала у него на каком-то симпосии. «К лучшему ли, что всё так?» — спросил он себя, собираясь ответить «нет». Но что, если бы македоняне не дрались между собой, разве эллины не заняли бы их место? Судя по тому, что родосец знал об истории собственного народа, это казалось весьма вероятным.
Соклей видел и других путников, идущих в тени оливковых деревьев, не выходя на открытое место. Хотя они не маршировали строем по команде, их объединяло одно общее стремление. Они шли все вместе, они, как и подобает свободным людям, искали знаний и правды.
— Перипатетики, — пробормотал Соклей. Этим словом Аристотель называл тех, кто учился с ним и у него, от греческого слова peripateo, означающего дискуссию на ту или иную философскую тему. Этим именем звались и учившиеся у Теофраста, племянника и преемника Аристотеля.
При виде ученых Соклею неожиданно захотелось развернуться и бежать обратно в Афины. «Я учился здесь, — думал он. — Я учился, а теперь возвращаюсь бродячим торговцем. — Кожаный мешок с папирусом в его левой руке сразу показался тяжестью в пятьдесят талантов. — Меня же узнают. Вспомнят. Разве не станут обо мне думать, как порядочные женщины думают о вдове, которой пришлось торговать собой, добывая себе и детям еду?»
Он заставил себя продолжать идти в направлении серовато-зелёной оливковой рощи. Некоторым из афинских эфебов будет тяжелее, чем ему сейчас, когда им придется идти в бой.
Под деревьями торжественно произносил речь оратор — элегантный, в прекрасном хитоне с гиматием, изящно задрапированном на плече. Борода и волосы у него были белыми, но спина оставалась прямой, а глаза острыми и проницательными, хоть ему, должно быть, далеко за шестьдесят. Увидав его, Соклей чуть было не бросился прочь. «Боги, это же сам Теофраст! Слишком рано, слишком рано для встречи! Я ещё не готов».
Теофраст вещал:
— Говоря о природе смешного, возьмем фразу: «Большая рыба — бедное ничтожество». Её впервые употребил кифарист Стратоник, обратив против Прописа Родосского, который пел под кифару. Пропис был крупным мужчиной, но не особенно одарённым. В эти несколько слов поместилось множество оскорблений — Пропис огромный, он никто, ни на что не годен и голоса у него не более, чем у рыбы.
Пара юнцов записывала речь Теофраста, царапая по вощёным табличкам. Оскорбительные шутки Стратоника были известны всюду, где говорили по-гречески. Не так давно в кипрском Саламине одна из них стоила ему жизни.
— Однако чаще всего мы не должны доверять людской молве, — продолжал Теофраст. — Я точно знаю, что, хотя насмешка действительно исходила от Стратоника, на самом деле она была направлена на актёра Симикаса и основана на старой поговорке «гнилая рыба большой не бывает». И вот ещё что, друзья мои... — он обернулся к Соклею, выходящему из оливковой рощи: — Да, наилучший. Желаешь?..
«Я не могу убежать. Они засмеют меня». Только эта мысль заставляла Соклея продвигаться вперёд.
— Приветствую тебя, Теофраст, мудрейший из людей, — произнес он и обрадовался, что голос почти не выдал его волнения.
— Приветствую и тебя, — Теофраст склонил голову набок. — К воронам меня, если я не слышал твой голос раньше, друг мой. И, полагаю, твою долговязую фигуру я тоже видел. Ты родосец. Ты здесь учился. Тебя интересовала... сейчас... история и естественная философия, насколько я помню. Ты Соклей, сын... — он раздраженно щелкнул пальцами. — Прости меня. За эти годы у меня было слишком много учеников, я не могу вспомнить имя твоего отца.
— Лисистрат, — сказал Соклей. Некоторые из его однокашников все еще были здесь, все еще учились. Как же он им завидовал!
— Да, Лисистрат, — склонил голову Теофраст. — Я был опечален, когда ты покинул нас. У тебя на плечах хорошая голова. — Соклей моргнул. Ему вдруг показалось, что он на облаках. Теофраст сказал это... о нем? Старик продолжил: — Ты намерен вернуться к занятиям? Тебе будут рады.
— Благодарю, — прошептал Соклей. — Благодарю тебя безмерно, о благороднейший, но нет, — последнее слово было одним из самых трудных, что ему доводилось произнести. Он хотел закричать «Да!» — Я пришел продать тебе...
Несколько учеников Теофраста усмехнулись. А кое-кто засмеялся в голос. Щеки Соклея горели огнем. Конечно, эти умники будут насмехаться над теми, кто зарабатывает на жизнь торговлей. Их богатство позволяет им проводить здесь сколько угодно времени, не беспокоясь о пропитании. К сожалению, Соклею приходилось беспокоиться о таких вещах.
— Дайте ему закончить, пожалуйста, — попросил Теофраст, — Человеку надо как-то жить. Так ведь, Соклей? Что ты продаёшь?
Была ли такая поддержка нестерпимее, чем насмешки учеников? Трудно сказать. Но если бы сейчас же земля разверзлась под ногами Соклея и обрушила его в царство Аида, то он обрадовался бы, что избежал постыдной ситуации. Он почти насильно выдавил из себя ответ.
— Папирус, уважаемый.
— Папирус? — Теофраст забыл о юношах, гулявших с ним. Он поспешил вперед с жадной улыбкой на лице.
— Ты серьёзно? Клянусь богами, это самая лучшая новость! Наши запасы истощены, и я уже начинал переживать. Ты тот самый друг, который познается в беде! — Он вытянулся на носочках и поцеловал Соклея в щеку.
Несколько студентов поспешили к Соклею, восклицая, что им тоже нужен папирус.
— Может, у тебя и чернила есть? — спросил один из них.