— Да, есть. — Соклей надеялся, что его ответ не был слишком холоден. Юноша, спросивший про чернила, смеялся громче всех, когда он сказал, что приехал в Лицей по делам. Теперь, когда у него было что-то нужное этому богатому, избалованному юнцу, тот стал вежливым, хотя бы на время.
«Мне больше нет здесь места», — понял Соклей. И внезапно боль от этой мысли жгучим пламенем, острым ножом ударила его. «Они пошли своим путём, а я пошёл своим, и я могу свернуть, вернуться назад и подобрать то, что я потерял. Если я напишу свою историю, нет, скорее, когда я напишу свою историю — это будет рассказ с точки зрения делового человека, а не с точки зрения любителя мудрости».
Слёзы жгли ему глаза, и он отвернулся на мгновение, пряча их от Теофраста и остальных. «Я мог бы сделать это. Даже Теофраст уверен, что я мог бы, если бы захотел. Мог бы, но не стану».
Теофраст потянул его за руку.
— Давай вернемся в дом, мой дорогой, — сказал он, — не хочу тебя отпускать. Давай скорее договоримся о покупке и тогда всё, что мы с учениками узнаем полезного, мы сможем записать для потомков.— Он помахал своим студентам. — Утреннее занятие закончено. Мы снова обратимся к природе смешного в следующий раз.
— Я был здесь пару лет назад, но в другом качестве, — сказал Соклей и рассказал Теофрасту о черепе грифона и его потере.
Старый учитель оказался не так заинтересован и впечатлен, как ожидал Соклей. Пожав плечами, Теофраст сказал:
— Должен признать, эти необычные кости появляются время от времени. Однако я считаю, что ими следует заниматься храмам и жрецам, а не философам.
— Почему? — спросил Соклей. — Разве знание, что грифон действительно существовавший зверь, а не существо из легенд, не достойно быть включено в естественную философию?
— Было бы, если бы кости не вызывали никаких сомнений, — отмахнулся Теофраст. — Но, поскольку они так часто, мягко говоря, сомнительны, и, поскольку сейчас их тут нет, это лишь одно из многих возможных объяснений. Ты со мной согласен?
Он улыбнулся, будто Соклей не мог не согласиться. Не имея черепа грифона, Соклей мог лишь улыбнуться в ответ. Был бы у него череп, Теофраст все равно мог сказать то же самое. Похоже, старые кости его не слишком интересовали. Если бы Теофраст сказал то же самое, Соклею захотелось бы разбить череп об его голову.
Но ему придется отомстить иначе. Они пошли обратно к небольшому строению, где размещался Лицей. Он находился неподалеку от дома полемарха, афинского военачальника, ответственного за все, связанное с войной, человека, чья работа уже не имела такого значения, как в прошлом. Когда они сели на каменную скамью во дворе, раб принес вино.
— И сколько ты хочешь за папирус, который так любезно привез нам? — спросил Теофраст.
Он уже совершил одну ошибку, признав, что Лицей нуждается в материалах для письма. И вторую, разозлив Соклея. Добрые чувства, которые могли быть — были — у него по отношению к месту, где он учился, угасли, когда Теофраст даже не захотел слушать об украденном черепе грифона.
Ну, он и ответил.
— Четыре драхмы за свиток, глубокоуважаемый.
— Что?— вскричал Теофраст. — Это грабеж! Обычно он стоит треть этой суммы.
— Прости, наилучший, — ответил Соклей, — Признаюсь, меня обманул поставщик (что было правдой), и теперь я продаю, не надеясь на прибыль (что было преувеличением).
— Грабеж! — повторил Теофраст.
— Мне жаль, что ты так думаешь, — произнёс Соклей, — но мне действительно нужно как-то жить, как ты сам только что говорил. И если ты не согласен на мою цену, то я пойду, поговорю с ребятами в Академии. Я хотел работать с тобой из-за привязанности к этому месту, но сам понимаешь.
Он пожал плечами.
— Академия? — Теофраст, услышав название другой афинской школы сделал такое лицо, будто унюхал запах гнилой рыбы. — Не нужно тебе иметь с ними дело. Да и все их мысли не заслуживают того чтобы их записывали. — Соклей пожал плечами. Теофраст сердито смотрел на него. — Очевидно, что ты недостаточно впитал идеалы, которые я пытался всем вам привить.
Соклей снова пожал плечами. Теофраст побагровел. Соклей получил свою цену.
***
Протомах помахал на прощание своим домашним рабам и Соклею с Менедемом.
— Радуйтесь все, — сказал он. — Я вернусь с венками и лентами на голове, и факельщик будет освещать мне путь домой. Наутро у меня станет болеть голова, но время, которое я проведу нынче вечером, того стоит, — и он ушел.
Один из рабов сказал другому:
— И он перебудит всех своим стуком в дверь, когда вернется.
— Не так ли всегда и бывает? — ответил второй. Они оба говорили по-гречески. Может быть, они были рождены рабами и не знали другого языка, или, возможно, происходили из разных земель, и их общим языком был лишь греческий.
Менедема не заботило, сколько шума произведет Протомах, когда приползет домой после симпосия. Его интересовало лишь то, что родосский проксен покидает дом на несколько часов. Если повезет, Менедему удастся проскользнуть в комнату Ксеноклеи.
— Не глупи, — прошептал Соклей во дворе.
— Я и не думал глупить, — также тихо ответил Менедем, — глупцы попадаются.
— Что она тебе даёт такого, чего ты не можешь получить в борделе? — спросил Соклей.
— Энтузиазм, и ты знаешь это, — ответил Менедем.
Брат отвернулся, и Менедем принял это за знак того, что он действительно знал кое-что об энтузиазме. Либо это могло значить, что Соклей не одобряет его независимо ни от чего. Менедем не собирался сейчас об этом беспокоиться. Он провел ладонью по лицу, оно было гладким, так как он побрился только утром. Это хорошо. Если бы он сейчас начал втирать оливковое масло в щёки и затем соскабливать, домашние рабы могли бы начать задаваться вопросами.
Повар Протомаха подал родосцам прекрасный белый ячменный хлеб на ситос и рыбу, запеченную в сыре, на опсон. Сыр помогал скрыть, какая именно это была рыба, а значит, вряд ли какая-то особенная. После ужина Менедем сказал:
— Мирсос не рискнул бы такого делать, будь его хозяин дома.
— Было не так уж плохо, — возразил Соклей.
— Неплохо, но далеко не то, что мы получаем, когда Протомах ест с нами. Либо повар положил пару оболов себе в рот, либо любезный Протомах сказал: «Меня сегодня не будет, так что не трать на ужин слишком много».
— Он бы так не поступил! — вскричал Соклей. — Нет, не думаю, чтобы он так сделал. Нет, ведь вино было то же самое, что и при нем.
— Да? — задумался Менедем. — Да, полагаю, то же самое. Но если уж он открыл амфору, то налить из нее еще немного — не проблема.
Их ложа стояли близко, и они могли не бояться, что кто-то подслушает разговор.
— Ты просто ищешь повод, чтобы не любить его и не чувствовать вины за то, что собираешься возлечь с его женой, — сказал Соклей.
Теперь отвернулся Менедем. В словах Соклея было слишком много правды. Он зевнул и громко сказал, чтобы слышали рабы Протомаха:
— Пойду сегодня спать пораньше. На агоре был тяжелый день, я устал.
— Как хочешь, — ответил Соклей и тихо добавил: — Мне закрыть твою дверь снаружи?
— Очень смешно, — буркнул Менедем. — Тебе бы комедии писать. Затмил бы своего ненаглядного Менандра.
— У меня понятия, как написать комедию, не более, чем... чем я не знаю, чего, — ответил Соклей. — Но чего бы я совсем не хотел, так это получить сюжет для трагедии.
И, сказав последнее слово, он ушёл в свою комнату. Он не хлопнул за собой дверью, ведь тогда рабы догадались бы, что они с братом ссорятся. Менедем понимал, что Соклей проявляет сдержанность совсем не ради него, а чтобы у них не появилось проблем с торговлей в Афинах. Но причина не слишком важна. Главное, что Соклей проявляет сдержанность.
Менедем ушёл в свою комнату, закрыл и запер за собой дверь. Задул лампу. Снаружи никто не понял бы, что спать он не собирался. Он даже прилёг на набитый шерстью матрас. Каркас лежанки скрипнул под его весом. Менедем поймал себя на том, что зевает. Если он, и правда, заснёт... Соклей-то будет доволен, — подумал он, — а вот Ксеноклея — нет.
Не дать брату повода позлорадствовать — уже достаточная причина не спать, даже не говоря о другой. И Менедем ждал. Ему хотелось, чтобы хоть отсвет луны из-под двери помог оценить ход времени, но комната выходила не на ту сторону, да и луна ещё не взошла. Что ж, в таком деле темнота даже лучше.
Наконец, когда времени прошло достаточно для того, чтобы полагать, что не спит теперь только он один, Менедем встал с постели и на цыпочках пошёл к двери. На полдороге остановился, зевнул. Наверное — должно быть — все в доме спят, и сам он тоже сонный. «Тогда зачем же я это делаю? — спросил он себя. — И почему бы просто не лечь обратно в постель и не проспать до утра?»
Он замер посреди тёмной комнаты. Да, почему? Ему до сих пор такое в голову не приходило. Вопросы вроде этого задаёт обычно не он, а Соклей. Ответ, который он сам себе дал был такой: «Потому, что могу. Я делаю так всегда, когда вижу шанс».
Достаточная ли это причина? Соклей, конечно, сказал бы «нет». Но он сейчас в своей комнате, за соседней дверью, наверное, неодобрительно поджимает губы даже во сне. Менедем подумал о ждущих его объятиях Ксеноклеи. Он надеялся, что жена Протомаха не спит. А если спит... тогда, прокравшись по лестнице, он будет чувствовать себя последним из идиотов. А как будет смеяться Соклей, когда утром всё это узнает!