Менедем тихо снял с петель засов, потом поставил на место. Открыл дверь, и петли негромко скрипнули.
Менедем шагнул во двор, притворив дверь за собой. Огляделся. Всё спокойно и тихо. После абсолютной тьмы спальни свет звёзд казался ярким, как от полной луны.
Он пошел на цыпочках вверх по лестнице, сердце стучало от предвкушения и страха — смесь, которую он всегда считал опьяняющей. Первая ступенька, вторая, третья, четвёртая, пятая... А шестая скрипит. Он едва не до смерти напугался, обнаружив это, когда в первый раз пробирался в комнату Ксеноклеи. Менедем сделал длинный шаг с пятой сразу на седьмую, двигаясь бесшумно, как лев, преследующий добычу. Нет, на Родосе, конечно, нет львов, но они ещё бродят по Анатолии, неподалёку.
Верхняя площадка. Теперь повернуть за угол. Сердце колотилось сильнее, чем прежде. Если кто-то его здесь увидит — никакие оправдания невозможны. Его проктон сжался. Велики ли те редиски, которыми афинянам позволялось наказывать прелюбодеев?
Но он тут же забыл про редис, и про страх, про всё — из-под двери Ксеноклеи лился слабый жёлтый свет лампы. Она ждёт его! Он поспешно подошёл к двери, осторожно, ногтем одного пальца, постучал.
Звук шагов внутри. Ксеноклея открыла дверь и у Менедема отвалилась челюсть. Она стояла и улыбалась с лампой в руках, полностью обнажённая.
— Входи, — прошептала она, — скорее.
Он вошёл, и она задула огонёк. Тьма накрыла их толстым одеялом.
— Хочу ещё посмотреть на тебя, — пробормотал Менедем.
— Слишком опасно, — ответила Ксеноклея. Он собирался возразить, но она, конечно, была права. Она взяла его руку и положила на нежную и упругую грудь.
— Вот она я.
— О да, дорогая, — он сжал её в ладони.
Женщина зашипела и невольно отступила.
— Осторожней, — сказала она, — Немного болят. В прошлый раз, когда я была беременна, они тоже болели.
— Прости, — Менедем стянул хитон через голову. — Впредь буду очень осторожен, обещаю.
Ксеноклея захихикала, но лишь на мгновение.
— Лучше поспешить. Неизвестно, когда он вернётся домой.
— Согласен.
Менедем вспомнил, как прыгал из окна в Таренте, когда муж, поссорившись с братом, вернулся с симпосия на несколько часов раньше обычного. Родосец нашёл путь в кровать Ксеноклеи даже в полной темноте. Почему бы и нет, ведь он уже бывал здесь.
Он целовал её. Ласкал её. Трогал груди, но лишь слегка. Его руки опустились между её ног. Затем они слились, и она скакала на нем, как на быстром коне — так его вес не давил на чувствительные места.
Он продолжил ласкать ее тайное место. Некоторым женщинам это казалось излишним, а некоторым — в самый раз. Судя по тому, как Ксеноклея выгнула спину и застонала, она принадлежала к последним.
Ее последний сладострастный возглас заставил Менедема приложить ладонь к ее рту. Он был рад, что возбудил ее, но не собирался будить еще и домашних рабов. Но затем его наслаждение взяло верх, и он перестал беспокоиться о чем-то еще.
Она растянулась поверх него, позабыв о болезненных грудях. Он провёл рукой по взмокшему изгибу её спины и после поцелуя спросил.
— Ребёнок мой?
— Точно не знаю, — ответила Ксеноклея, — Я сделала так, как ты сказал, это было умное предложение, спорить не стану. И теперь я не уверена, но могу сказать тебе, на кого думаю.
— Понятно.
До сих пор, по крайней мере, по его данным, он ни разу не оставлял своего кукушечьего яйца в чужом гнезде. Но всё-таки, если его семя не оказалось сильнее семени мужчины по меньшей мере на двадцать лет старше.... Значит, так тому и быть, и Протомах получил законнорожденного ребёнка.
Ксеноклея снова поцеловала его.
— Лучше бы тебе уже спускаться.
— Лучше бы я другим занялся...
Она покачала головой.
— Это займет какое-то время, а его у нас уже нет. — И она была права, это рискованно, и его копью в самом деле нужно время, чтобы превратиться из вареной спаржи в крепкое железо. «Эх, если бы мы встретились лет пять назад... Но кстати, сколько времени уходит на отдых у Протомаха? Несколько дней, конечно. Бедный старик», — подумал Менедем с бессердечностью юности.
Родосец подобрал свой хитон у двери и замотался в него.
— Надеюсь, что мы сможем найти возможности в будущем, — прошептал он, открыл дверь и вышел.
— Я тоже, — отозвалась Ксеноклея.
Он закрыл дверь, и Ксеноклея заперла ее на засов. Он на цыпочках спустился вниз по лестнице, перешагнув через скрипящую ступеньку. «По крайней мере, мне удалось ее ублажить, это уже хорошо. Мужу она рассказывать не будет. Беременность тем более заставит ее молчать, дабы у мужа не возникло сомнений, что ребенок — его», — размышлял Менедем.
Оставаясь в тени возле лестницы, он оглядел двор. Все было тихо. Он ужом проскользнул в свою комнату, закрыл дверь и глубоко вздохнул от облегчения. Соклея в комнате не было, как и Протомаха в засаде. Менедем опять ускользнул незамеченным.
Он лег на кровать, но не мог уснуть до момента как кто-то — нет, не кто-то, а Протомах, — забарабанил по входной двери.
— Впустите, впустите меня! — то ли кричал, то ли пел он. «Насколько он пьян? Очевидно, в стельку. Повезло мне? Очевидно, повезло. И Ксеноклея была права, второй круг мог стать провалом. С другой стороны, было бы что вспомнить», — думал Менедем, а в это время раб прошел через двор, чтобы открыть Протомаху дверь. Проксен вошёл с громкой песней. Несмотря на шум Менедем зевнул, потянулся и уснул.
***
Торговец тканями мотнул головой.
— Прости, друг, — сказал он, как будто даже с искренним сожалением. — Очень тонкая работа, и очень красивая. Ты пойми меня правильно, я не отрицаю это. Но к воронам меня, если я знаю, кому она тут нужна, а я не собираюсь покупать то, что не смогу продать. Не хочу, чтобы ткань застряла у меня. Все равно что просто выбросить серебро.
— Что ж, благодарю, что посмотрел, — сказал Соклей, бережно складывая вышитый лен, который купил по дороге в Иерусалим. Он уже слышал подобные ответы несколько раз. Он купил ткань из-за вышивки — охотничья сцена с прячущимися под кустом зайцами и псами, которые старались вспугнуть их, была необычайно яркая и живая, намного лучше всего, что он видел в Элладе.
Финикиец, продававший ее, сказал, что лен привезен с востока, из Месопотамии. Соклей и не думал, что возникнут сложности с продажей такой прекрасной ткани. Но ее необычность кое-кого отталкивала.
— Ты знаешь кого-нибудь, кто захотел бы рискнуть?
— Прости, — повторил торговец тканями и снова покачал головой, — Знаешь, что сделал бы я на твоём месте?
— Расскажи.
— Попробовал бы продать какому-нибудь богатею-любителю охоты. У него найдутся деньги, и он сможет как-то пустить ее в дело. Например, повесить в андроне, чтобы восхищать друзей на симпосиях.
Идея была хорошая. Точнее, хорошая для афинского купца. Местный торговец мог иметь покупателя на примете.
Но не Соклей. Он был тут чужаком, и афиняне были чужаками ему.
— Чужаки... — пробормотал он.
— Что? — переспросил торговец тканями.
— Ничего, о наилучший, ничего, — ответил Соклей. — Но благодарю тебя за твой совет.
— Надеюсь, ты сможешь от нее избавиться. Она очень красивая, в этом нет сомнений, — продолжил афинянин. — Но дешево она мне не достанется, а тратить свои совы так, чтобы они не вернулись ко мне, я не хочу.
— Хорошо. Радуйся, — Соклей вышел из лавки на яркий солнечный свет первого летнего дня. На Родосе было жарче, но и тут тепла хватало с избытком.
Тень Соклея черной лужей растеклась у его ног. Он слышал, что в Египте во время солнцестояния тени становились совсем короткими, почти исчезали. Если измерить разницу углов полуденной тени в один день здесь и в Александрии, и если точно знать расстояние от одной точки до другой, можно с помощью геометрии вычислить, насколько велик мир.
Можно... если знаешь как. Но никто не знал, по крайней мере, с нужной точностью. Соклей вздохнул. Как много мы не знаем.
И одно он не знает точно — где ему продать вышитую ткань. Но теперь, благодаря торговцу, у него появилась идея. Он порадовался, что надел петас, иначе пришлось бы возвращаться за ним к Протомаху. Если пойти на берег с непокрытой головой, мозги поджарятся еще до того, как он туда доберется. Соклея не прельщала прогулка в Пирей под дождем, шлепая по грязи. Но и долго идти по такой жаре тоже не хотелось.
Он посмеялся над собой. Хочешь, чтобы всегда было солнечно, но не жарко. Секунду подумав, он склонил голову. Да, этого я и хочу. Ничего плохого в этом нет, если понимать, что желать — не значит получить. Сегодня он направлялся не в Пирей, а в Мунихию, где на фоне неба возвышалась огромная крепость, в которой размещались войска Кассандра.
— Чего надо? — спросил стражник с длинным копьем. По крайней мере, так решил Соклей: разобрать его македонский диалект было почти не под силу любому, кто говорил на более привычных разновидностях греческого.