— Я хочу видеть тетрарха Алкету, если позволишь, — как можно любезнее ответил Соклей на аттическом диалекте, который стражник мог понять с большей вероятностью, чем его родной дорический.
И действительно, тот склонил голову, давая знать, что понял.
— Кто есть ты? — спросил он.
— Соклей, сын Лисистрата, с Родоса. Я продал Алкете вино. И у меня есть кое-что еще для него.
— Жди. Стой. Не ходи. Жди, — македонянин постучал копьем по земле, чтобы убедиться, что Соклей его понял, а затем исчез в чреве крепости. Соклей ждал. С него стекал пот.
Рядом зажужжала пчела. Соклей снял шляпу, махнул, и она улетела. Он надел шляпу обратно, проверив, не осталась ли пчела внутри. Он уже начал терять терпение, когда стражник вернулся.
— Теперь ты иди, — сказал он.
Стражник сопроводил Соклея через двор, где солдаты тренировались под бдительным оком и луженой глоткой младшего офицера.
— Копья вниз! — ревел он. И они опускались. Копья были длинные, несколько рядов наконечников выдавались вперед сквозь первый ряд людей — одна из причин, почему фалангам было так трудно противостоять. Как врагу пробиться сквозь этого ежа из копий к солдатам позади него?
Персы так и не нашли ответа, от Марафона до времен Александра. Ближе всего они подошли к решению, нанимая эллинов к себе на службу. Но в конце концов не сработало и это.
Соклею тренировка показалась вполне слаженной, но младший офицер впал в неистовство, осыпав солдат ругательствами сначала на греческом, а когда у него кончились слова — на македонском. Соклей понимал не все, но речь была однозначно зажигательная. Солдаты выглядели разгоряченными и уставшими, а ругань младшего офицера принимали с покорностью и даже юмором.
— Ты иди, — снова сказал стражник. Он опустил копье горизонтально, чтобы пронести по коридору. Шедший навстречу раб вскрикнул и прижался к стене, чтобы его ненароком не проткнули.
Македонянин расхохотался. Коридор привел их в другой двор, поменьше.
— Вот, — указал стражник. Алкета разговаривал с Дионисием, командующим крепостью, и двумя другими офицерами. Завидев Соклея, он помахал.
— Радуйся, родосец! — загудел он.
— Радуйся, — ответил Соклей. — Как ты сегодня?
— Как нельзя лучше! Что ты принес? Еще вина из каких-нибудь интересных мест?
В некотором смысле Соклей терпеть не мог продавать вино таким, как Алкета. С большой вероятностью он станет пить его неразбавленным, и после пары глотков уже не сможет смаковать его вкус онемевшим языком. Человек, который пьет ради того, чтобы напиться, и не наслаждается тонким букетом вина, заслуживает лишь пойла, не больше чем на шаг отстоящего от уксуса. Продавать ему лесбосское и библосское — все равно, что выливать их прямо в ночной горшок. С другой стороны, которую Соклей игнорировать не мог, продавать было намного прибыльнее.
Но сегодня такая проблема перед ним не стояла.
— Не вино, — ответил Соклей. — У меня есть кое-что для украшения твоего жилища, если тебя это интересует.
— Ого-го! — Алкета описал руками некие изгибы — Она блондинка? — другие македоняне рассмеялись.
Соклей тоже изобразил улыбку.
— Кое-что, о наилучший, не кое-кто. Нет, у меня здесь...это, — он развернул вышитую ткань и расставил руки, чтобы показать ее.
Все четверо македонян восхищенно замерли, любуясь охотничьей сценой.
— Она из Месопотамии, так? — произнес Дионисий.
Он был самым старшим, волосы на макушке поредели и стали больше серыми, чем темными.
— Да, о благороднейший, это так. Я раздобыл ее в Иудее, дальше к западу, — ответил Соклей. — Откуда ты знаешь?
— Я видел подобные, проходя через Месопотамию с Александром.
Будь Александр жив, ему не было бы и пятидесяти. Соклей мгновение поразмыслил об этом, потом склонил голову. Это была правда, хоть и казалось невероятным. Он умер в тридцать девять, и мертв уже шестнадцать лет. Этот седеющий генерал, пусть и далеко не юноша, но и не древний старик — вероятно, он даже моложе отца Соклея — скорее всего, был старше царя Македонии, которому служил. Интересная мысль.
— Что хочешь за нее? — спросил Дионисий. — Я знаю, что такие вещи недешевы, если ты их не украл. Но это очень тонкая работа, и я бы не возражал повесить ее на свою стену.
— Он принес ее мне, — оскорбленно заявил Алкета. Македоняне мало церемонились друг с другом.
— Да и я бы не прочь заполучить ее, — сказал третий офицер, у которого на левой руке было всего три пальца. Четвертый, рыжий человек с лисьим лицом, больше похожий на фракийца, чем македонянина, тоже склонил голову.
— Дам тебе пятьдесят драхм, — заявил Дионисий. — Я знаю, что меньше ты не возьмешь. — На самом деле Соклей был бы рад получить такую сумму. Финикийский торговец дал ткань в придачу к воску, чтобы купить лишний флакон родосских благовоний. Но не прошло и мгновения, как рыжий офицер сказал:
— Я дам шестьдесят.
— Шестьдесят пять, во имя Зевса! — воскликнул Алкета.
— Семьдесят! — перебил его трехпалый.
Македоняне злобно взирали друг на друга. А что же Соклей? Он улыбался.
Офицеры продолжали поднимать цену вышитой охотничьей сцены, в перерывах осыпая друг друга оскорблениями, сначала на греческом, а потом, распалившись, на родном для них протяжном македонском диалекте. Соклей опять мало что понял, но то, что он смог разобрать, звучало намного непристойнее любых греческих ругательств.
Наконец трехпалый офицер сказал:
— Одна мина восемьдесят драхм. — Он подождал. Соклей тоже ждал. Ни один из рассерженных македонян не перебил ставку. Офицер просиял.
— Моя! — Он радостно ударил себя кулаком в грудь, будто трехлетний.
Алкета хмуро буркнул:
— Мне все равно, насколько она красива. Ничто не стоит такого количества серебра, если это не гладенькая хорошенькая девчонка.
Поскольку его последнее предложение было всего на десять драхм меньше, Соклею это напомнило лису, жалующуюся на кислый виноград.
— Моя! — повторил трехпалый и потянулся за тканью.
Соклей не отдал.
— Твоя, как только я получу серебро.
— Погоди, — сказал ему офицер и умчался. Вернувшись, он сунул Соклею кожаный мешок. — Вот. Давай, пересчитай.
Соклей моргнул. Он не мог припомнить, когда последний раз покупатель предлагал ему подобное. Он взвесил мешочек в руках и решил, что все в порядке.
— Не стоит, о благороднейший, я тебе доверяю, — сказал он, пожимая плечами. Македонянин просиял. Соклей отдал ему квадрат расшитого льна. Улыбка офицера стала шире. Он был счастлив. Соклей тоже был счастлив. Несчастливы были лишь три остальных македонских офицера. Но Соклей знал, что они это переживут.
***
Адраст-красильщик, толстый фригиец, носил шафрановый хитон с алой окантовкой, как будто для того, чтобы продемонстрировать свое умение. Его лавка располагалась в Пирее, неподалеку от места, где стояла на якоре «Афродита». Его густые брови сошлись в одну черную линию, когда он уставился на Менедема.
— У тебя есть пурпурная краска на продажу? — подозрительно спросил он. Его аттический диалект был густо насыщен гортанными звуками его родной Анатолии. — Никогда не видел, чтобы ее продавал кто-то за исключением финикийцев. Разве что ты купил ее у них, и теперь хочешь заставить меня возместить твои убытки.
— Вовсе нет, о мой добрый друг, — ответил Менедем, изо всех сил стараясь не морщить нос от вони застарелой мочи, пропитавшей красильню. Они все так пахли, ведь нет отбеливателя лучше, чем моча. — Но я действительно купил ее у финикийца.
— Ха! Я так и знал! — заявил Адраст.
Менедем поднял руку.
— Прошу тебя, о наилучший, позволь мне закончить. Я купил ее у финикийского производителя краски в Сидоне, куда ходил на своем акатосе в прошлом году. И поэтому могу взять с тебя столько же, сколько обычно берут финикийцы, без платы посредникам, как ты боишься.
— Из Сидона, значит? — Красильщик переспросил недоверчиво. — У кого из мастеров ты купил его?
— У Тенаштарта, сына Метены, — ответил Менедем, — Знаешь такого?
— Никогда не встречался с ним. Я не ездил в Финикию, и не думаю, чтобы он бывал в Афинах, хотя слышал, что он путешествовал в Элладу. Но я знаю его и его предприятие. — Адраст подергал себя за кудрявую черную бороду. — Если ты не имел с ним дел, вряд ли бы ты о нем знал.
— Вот краска, которую я у него купил. — Родосец поставил ее на прилавок. — Я могу продать тебе, сколько нужно, по таким же ценам, как торговцы из Сидона и Библа.
Фригиец взял горшок с краской, поставил его на пухлую ладонь и медленно повертел.
— И правда, Тенаштарт использует именно такие горшки.
Он выдернул пробку и понюхал. Краска отвратительно воняла моллюсками, из которых и была сделана, хотя Менедем удивился, что Адраст может почувствовать хоть что-то сквозь нестерпимый запах мочи. Красильщик кивнул и затем, словно чтобы показать, что хорошо знает эллинские обычаи, склонил голову. Менедем подавил улыбку: он видел, как другие варвары делают то же самое.