— Деметрий едва не заплатил за свою глупость головой, — в голосе Соклея до сих пор слышались язвительные нотки. — Кто-то из людей Кассандра узнал о том, что он там, и Деметрий едва успел удрать.
Речь шла не о супружеской измене, ведь Кратесиполида вдова. Но все же рассказ был о мужчине, сделавшем глупость из-за женщины, и едва не расставшимся с жизнью. Взгляд Менедема на мгновение метнулся к Соклею. Брат выглядел неприлично самодовольным. Да, он с большим удовольствием рассказал об этом.
Находившийся в счастливом неведении Протомах сказал:
— Может, Деметрий усвоил урок. Может, он вернется и закончит осаду Мунихии. Во имя Зевса, надеюсь на это. Пока он не покончит с ней, дела не войдут в обычное русло.
— Я тоже надеюсь, — согласился Соклей. — Но тот, кто без ума от женщин, скорее всего, всю жизнь будет совершать подобные глупости.
Нет, он не смотрел на Менедема. Но слова предназначались ему.
— Что ж, не могу тебе возразить, — ответил Протомах. — Без ума он от женщин, или нет, но то, как он вошел в нашу гавань, характеризует его как неплохого военачальника.
— Это правда, — согласился Соклей. — Да и то, как он пару лет назад снял с Галикарнаса осаду Птолемея, тоже, — он нанес ещё один удар, впрочем, Протомах ни одного не заметил. А вот Менедем не мог помыслить о Галикарнасе, не вспомнив, в какую беду там попал из-за жены торговца.
Он опять взглянул на Соклея. За последнее время преимущество в перепалках было на стороне брата, и Менедем понимал, что сам в этом виноват. Его роман с Ксеноклеей дал Соклею кучу возможностей. Только это совсем не значило, что и Менедем не желал насладиться местью. Ещё как желал.
Люди Деметрия обрушили на крепость в Мунихии град дротиков и камней из передвижных катапульт. Оказавшись в ловушке в форте, Дионисий и его гарнизон сопротивлялись изо всех сил. Но их было гораздо меньше, а из-за катапульт выход на крепостные стены стоил жизни.
Спустя несколько дней после падения Мегары люди Деметрия взяли штурмом крепость. Македоняне, находившиеся внутри, видели, что не могут сдержать врагов, бросали оружие, и воины Деметрия взяли в плен Дионисия.
Затем, вместо того, чтобы занять крепость в Мунихии самим, люди Деметрия принялись сносить ее. Это впечатлило Соклея сильнее, чем что-либо.
— Может, Деметрий и правда хочет, чтобы Афины были свободны и независимы, — заметил он за ужином на следующий день после падения крепости. — Кто мог бы в это поверить?
— Только не я, — заявил Протомах, наслаждаясь угрем. — Я думал, что одного нездешнего правителя сменит другой. А ты, Менедем?
— Я? Я просто надеюсь, что теперь мы сможем заняться делами, — ответил Менедем. — О политике пускай думает Соклей. Ему нравится беспокоиться о том, на что он никак не может повлиять.
В этих словах было больше яда, чем обычно. Соклей спросил себя, чем же он так раззадорил двоюродного брата, но в голову ничего не пришло. Он просто вел себя как обычно... ведь так?
Он не успел сосредоточиться на этом, поскольку Протомах сказал:
— Говорят, Деметрий, наконец, войдет в город послезавтра, чтобы официально обратиться к народному собранию.
— Можно ли чужаку присутствовать на собрании, когда там будет выступать Деметрий? Я хотел бы услышать это собственными ушами, — спросил Соклей.
— Вряд ли они будут делать перекличку на таком собрании, — ответил Протомах.
— И я так думаю, — с горячностью согласился Соклей. — Менедем, хочешь пойти? — он постарался говорить как можно дружелюбнее.
Двоюродный брат хотел было мотнуть головой, но затем пожал плечами.
— Почему бы и нет? Там будут многие, с кем я хотел бы встретиться.
Народное собрание проходило в театре неподалеку от дома Протомаха. Проксен с родосцами снова вышли пораньше, и все равно театр был уже больше чем наполовину заполнен.
Во-первых, на собрание пускали бесплатно. Во-вторых, после долгих лет подчинения Деметрию Фалерскому и Кассандру афинянам не терпелось вернуть себе свободу. Соклей посчитал это добрым знаком.
После восхода солнца на сцену с важным видом вышел человек. Публика принялась указывать на него и переговариваться. Соклей толкнул Протомаха:
— Кто это? Я его не узнаю.
— Это же Стратокл, клянусь Зевсом, — ответил Протомах. — Деметрий мог бы начать и получше.
— Почему? — навострил уши Соклей, чуя скандал. — Кто он? Что он сделал?
— Беспутный, спесивый кривляка, — бросил в ответ Протомах. — Играл в политику еще до Деметрия Фалерского, но без особого успеха. Содержал гетеру по имени Филакиона. Однажды она принесла с агоры шейные кости и мозги на ужин, и Стратокл сказал: «Вот с чем играем мы, политики».
Соклей неодобрительно фыркнул.
— Какой милый, — заметил Менедем.
— Не правда ли? — склонил голову Протомах. — А через год после смерти Александра македоняне выбили наш флот из Аморгоса. Стратокл каким-то образом первым узнал о морском сражении и растрезвонил всем, что мы победили.
Он нацепил гирлянду и предложил принести жертвы богам. Через пару дней до полиса дошли правдивые вести, и когда все начали проклинать его, он заявил: «За что же вы вините меня, ведь я на два дня сделал вас счастливыми?»
— Он и вправду очень мил, — сказал Соклей.
Он сказал бы и больше, но Стратокл заговорил:
— Граждане Афин, мне доверена великая честь представить вам нашего освободителя от ненавистной тирании, Деметрия, сына Антигона!
Пусть он был мошенником, но обладал звучным баритоном, без труда заполнившим весь театр.
Деметрий вышел и встал рядом со Стратоклом. Странная из них получилась парочка: сложенный как бог Деметрий больше чем на голову возвышался над низеньким, коренастым афинянином.
— Радуйтесь, граждане Афин! — голосом Деметрий тоже превосходил Стратокла. — Антигон, мой отец, желает свободы и независимости каждого полиса в Элладе, и в особенности Афин, величайшего и известнейшего из них всех!
Вокруг горячо зааплодировали. Афиняне были так же падки на лесть, как и все люди.
— И потому отец повелел мне восстановить вашу древнюю демократию, которую тираны попирали столь долго, — продолжил Деметрий.
Снова шквал аплодисментов. Соклей бил в ладоши вместе с остальными. Он жил в демократическом городе и одобрял демократию. Но не мог не задаваться вопросом, какие условия выдвинут Антигон с Деметрием.
— Отец также повелел передать вам, что он с радостью посылает 150 000 медимнов пшеницы из Анатолии для ваших закромов и пекарен. И дерево для постройки сотни трирем, дабы воссоздать ваш флот во всей его былой славе.
Посреди восторженных выкриков Менедем буркнул:
— Ха!
Соклей склонил голову. Чтобы восстановить флот, дерева мало. Нужны тысячи обученных гребцов. Где афиняне найдут их? Чем будут платить? Деметрий ничего не сказал об этом.
А триремы не сильно изменят положение вещей. В современном флоте нужны четырех-, пяти- и шестирядные корабли, набитые гребцами и не менее дорогими гоплитами. Некоторые обещания Деметрия были менее щедрыми, чем могло показаться.
Но то, что было очевидно родосцам, похоже, не пришло ни в одну афинскую голову.
«Что ж, это их забота, не моя», — подумал Соклей. Он надеялся, что афиняне будут избавлены от этих забот, но боялся, что его надеждам не суждено сбыться.
Когда аплодисменты стихли, Деметрий поклонился собравшимся и отступил назад, вновь предоставив сцену Стратоклу. Тот сказал:
— Нашим первым законом свободных людей давайте же вознесем хвалу великим Антигону и Деметрию за наше освобождение от ненавистного ярма Деметрия Фалерского и его кукловода Кассандра!
Под одобрительные выкрики Деметрий искусно принял удивленный вид, как будто он и не подозревал, что Стартокл предложит подобное.
— Глядите, какой он скромный! — воскликнул кто-то позади Соклея.
Соклей считал иначе. Он встретился глазами с Менедемом.
— Всё подстроено, — прошептал он, и брат склонил голову.
— Да будет так. — Стратокл произнес слова, которыми начинался каждый закон. — Установим на агоре позолоченные статуи Антигона и Деметрия на колеснице, напротив статуй Гармодия и Аристогитона, чтобы две пары освободителей могли смотреть друг на друга. Будут ли голоса против?
Против никто не высказался, и закон был принят без единого возражения. Соклей счёл это необычным, но лишь мысленно пожал плечами. Гармодию и Аристогитону приписывали помощь в свержении тирании Гиппия и установлении демократии в Афинах двести лет назад, и любой, кто, как Соклей, читал Фукидида, знал, что там все было далеко не так просто. Но теперь то, во что афиняне верили, стало по меньшей мере столь же важно, как то, что случилось на самом деле.
И... золоченые статуи! Кто бы их ни отливал, ему понадобится пчелиный воск, чтобы покрыть форму и передать тончайшие детали скульптуры.
— Воск, — пробормотал Соклей, чтобы не забыть. — Воск.
— Да будет так, — не унимался Стратокл. — Увенчаем наших освободителей почетными венками в двести талантов серебра, чтобы весь свет узрел, что благодарность афинян — это не пустые обещания и мелкие дела. Есть ли возражения?