И снова Деметрий выглядел скромным и удивленным. Снова никто не возражал. Закон прошел под шумное одобрение. Соклей медленно склонил голову. Афины заплатят за свое освобождение, и заплатят сполна. Даже для такого богатого города две сотни талантов — это много.
— Да будет так, — снова начал Стратокл, и Соклей задался вопросом, что же еще он предложит. Долго ждать ответа не пришлось. — Давайте освятим алтарь в честь Антигона и Деметрия и назовем его алтарь Спасителей. И давайте построим еще один священный алтарь в том месте, где Деметрий впервые сошел с колесницы и ступил на афинскую землю, этот алтарь мы назовем алтарь Сходящего Деметрия. И пусть верховный жрец, служащий на алтаре Спасителей, назовет в его честь год, как это делает архон. Будут ли голоса против?
Каким бы смущенным не выглядел Деметрий, его войска только что выбили Кассандра из Афин. Он пообещал освободить Афины. Что он может сделать, если передумает? «Все, что захочет», — подумал Соклей. Судя по всему, афиняне думали так же.
Стратоклу никто не возразил. Постановление было принято без единого протеста от собравшихся, и Соклея даже замутило от всего этого раболепия.
Это было еще не все. Новоосвобожденные (как их назвал Деметрий) афиняне проголосовали за добавление к десяти избирательным филам города еще двух — под названием Антигон и Деметрий.
Они проголосовали за проведение ежегодных игр с жертвоприношениями и шествием в честь Деметрия и его отца. А также за включение портретов Антигона и Деметрия в ряд изображений «других богов» — по выражению Стратокла — на церемониальной мантии, приносимой в дар Афине в Парфеноне каждые пять лет. Эти предложения были также приняты единогласно.
Кажется, все было кончено. Будто в подтверждение, Деметрий вновь выступил вперед и поклонился.
— Народ Афин, я благодарю вас за щедрость, и знаю, что мой отец тоже благодарит вас.
Соклей поборол тошноту. Это была не щедрость, а самая отвратительная демонстрация низкопоклонства, что он видел в жизни. Он был уверен, что никто никогда так не льстил даже Великим царям Персии. Но теперь афиняне, разбившие персов у Марафона, Саламина и Платайи, сохранившие свободу для всей Эллады, ползали на брюхе, целуя пыль, по которой ходил Деметрий. И называли это свободой! Нет, Соклея не тошнило. Ему хотелось зарыдать.
Деметрий продолжал.
— Вы были милостивы ко мне и моему отцу. За это я готов выполнить свои обещания и оказывать вам всяческое содействие.
Как радовались афиняне! Деметрий еще раз изобразил смущенную улыбку. А может, он и не притворялся. Может, вся эта хвала действительно вскружила ему голову. Он, несомненно, никогда раньше не слышал ничего подобного. Пусть он был правой рукой Антигона, но Антигон не из тех, кому можно безнаказанно льстить, для этого он слишком умен. И он не из тех, кто портит своих сыновей, взять хоть Деметрия, хоть Филиппа.
Сократу пришлось здесь выпить цикуту, подумал Соклей и содрогнулся. Два года назад он видел, как пьет цикуту Полемей. Смерть от яда совсем не походила на тихую и философскую, как ее изобразил Платон. Но теперь афиняне нашли отраву послаще.
Стратокл жестом показал, что собрание закончено. Это вызвало возражений не больше, чем другие его движения. Афиняне покидали театр, весьма довольные тем, что сотворили. Утро еще не закончилось.
Поскольку они шли в толпе афинян, Соклей молчал. Его брат сказал лишь: «Так--так», что могло означать все, что угодно. Соклей решил, что знает, что это значит, и был согласен.
Протомах тоже вел себя подозрительно тихо. Вернувшись в дом, он проводил родосцев в андрон и послал за вином. Убедившись, что никто из рабов не может его слышать, он тихо и яростно сказал:
— Вы, мои юные друзья, приехали из полиса, где демократия по-настоящему работает, не так ли?
— Да, — отозвался Соклей, а Менедем склонил голову.
Родосский проксен сделал хороший глоток вина, затем продолжил:
— Я уже не юн, я достаточно стар, чтобы помнить, что такое демократия. Я помню времена до того, как Филип Македонский победил при Херонее и подмял под себя всю Элладу. Тогда людям было не все равно.
Они хотели поступать правильно, наилучшим образом. Их интересовало что-то кроме того, как нагнуться и подставить Деметрию зад, — с отвращением на лице он осушил свою чашу и наполнил ее снова.
Соклей сказал единственное, что, по его мнению, могло немного утешить афинянина:
— У вас довольно давно не было настоящей демократии, о благороднейший. Может, теперь твои соотечественники вернут былую сноровку.
— Ты думаешь? — мрачно спросил Протомах. — Мне что-то не верится. Стратоклу пришлось побыть лизоблюдом сегодня, но у многих других еще не было такой возможности. Они ей воспользуются. И отомстят всем, кто поддерживал Деметрия Фалерского. Вот увидишь. Если бы Клеокрит со своим хозяином не убрался за границу, я и обола не поставил бы на то, что он доживет до старости. А ты?
— И я, — согласился Соклей.
Проксен, скорее всего, был прав. Какая бы фракция не смещала другую, первым делом она принималась мстить соперникам.
Соклей мог бы в деталях рассказать об этом: он читал Геродота, Фукидида и Ксенофона. Но мало кому из эллинов требовалось читать труды историков, чтобы понимать, на что способен их народ. Протомаху точно не требовалось. Эллины, знавшие самих себя, знавшие своих сородичей, и так видели, что грядет.
— Пока в городе не началась гражданская война, — молвил Менедем так, будто имел в виду моровую язву, — нам не о чем беспокоиться. И ты не волнуйся, о наилучший, — добавил он, указывая на Протомаха. — Наверняка они закупят кучу мраморных плит для выбивания принятых сегодня законов.
— Не сомневаюсь. — Протомаха, казалось, не особенно обрадовала эта перспектива. Но потом он немного оживился. — А что, если они купят их у меня?
— Об этом и речь! — кивнул Менедем. Он был сама любезность с продавцом мрамора. Это смутило Соклея, знающего о «любезничании» Менедема с женой Протомаха. Он знал, что Менедему не следует глумиться над человеком, которому он наставил рога. Но его двоюродный брат оказался тем еще лицедеем.
Усилием воли Соклей выбросил из головы мысли о супружеских изменах. «Торговля, — напомнил он себе. — Думай о торговле».
Повернувшись к Протомаху он спросил:
— Тебе известно, кто скорее всего будет делать статуи Антигона и Деметрия в колеснице? Я хотел бы повидаться с ним как можно быстрее и попробовать продать весь воск, который купил в Иудее.
— Euge, мой дорогой! — воскликнул просиявший Менедем. — Мой двоюродный брат — самый умный, не правда ли? — обратился он к Протомаху.
«О да, — подумал Соклей. — Тебе нравится мой ум, когда я обращаю его на пользу делу. Но когда с помощью той же логики доказываю, что тебе следует избрать иной путь в жизни, ты меня и слушать не хочешь. Но что в итоге важнее, серебро или удовлетворение?» Он цокнул языком. Менедем, без сомнения, описал бы «удовлетворение» иначе.
— Вы оба отлично справляетесь, — дипломатично заметил Протомах. — А что касается скульптора, я бы предположил, что они выберут Гермиппа, сына Лакрита. Он учился у великого Лисиппа и сейчас он — лучший в полисе.
— Лисипп был прекрасным скульптором, — сказал Соклей. — На Родосе стоит Геракл его работы. Люди восхищаются им.
— А, этот, — заметил Менедем. — Да, он мог заставить бронзу и мрамор дышать.
— Я тоже видел его работы, — сказал Протомах. — Гермипп немного не дотягивает, но все же он хорош.
Соклей хотел что-то сказать, но передумал. Люди будут любоваться статуями Лисиппа еще много поколений, и имя его будет жить. Но сколько на каждого Лисиппа приходится скульпторов, чьи работы достаточно хороши, чтобы прокормиться и даже иметь при жизни некоторую репутацию, но которых совершенно забудут через пять лет после смерти?
Многие, помимо Фукидида, писали о Пелопоннесской войне. И кто из писцов копирует сейчас их работы? Скоро — если этого уже не произошло — мыши сгрызут последний папирус с их сочинениями, и они исчезнут. Должно быть, кроме Гомера пели и другие поэты. Кто помнит их? «Уверен ли ты, что хочешь написать историю? — спросил себя Соклей. — Если не напишешь, тебя точно забудут, — ответил он самому себе. — А если напишешь, будет шанс остаться в веках. Любой шанс лучше, чем никакого».
Он заставил себя вернуться к насущным делам.
— Где лавка Гермиппа? — спросил он Протомаха.
— К северо-западу от агоры улица Панафиней разделяется, одна дорога уходит к Священным воротам, другая — к воротам Дипилон. Лавка Гермиппа на дороге, ведущей к воротам Дипилон, в паре плетров от камня, отмечающего границу квартала Керамейкос.
На следующее утро Соклей забрал свой воск из кладовой проксена и отправился к воротам Дипилон. К его облегчению и еще большему удивлению, он нашел лавку Гермиппа без особого труда. Скульптор оказался раздражительным невысоким человеком за тридцать, с широкими плечами и крупными руками.
— Нет, криворукий ты идиот, вот так! Сколько раз тебе говорить? — кричал он на перепуганного ученика, когда появился Соклей. Гермипп гневно уставился на родосца: — Чего тебе?
— Радуйся, Гермипп, — сказал Соклей, разглядывая незаконченную работу, мраморную Афину в доспехах. Сделано достойно, но второй раз посмотреть не хотелось. Протомах оценил скульптора весьма точно. — Это ты будешь делать золоченые статуи Антигона и Деметрия?