— Благодарю.
Менедем надеялся, что солдат говорил серьезно. Слишком многие обещали нечто подобное и забывали, не успев завернуть за угол. Менедем пожал плечами. Он попытался. Если Евксенид исполнит обещание, прекрасно. Если нет... Ну что ж, они с Соклеем ничего не потеряют.
Менедем до заката зазывал покупателей на агоре, расхваливая свой товар. В конце концов ему удалось продать два сосуда благовоний жирному человеку, не назвавшему свой род занятий, но похожему на хозяина публичного дома. После захода солнца Менедем вернулся в дом Протомаха.
Проксен отсутствовал, и это немедленно распалило в Менедеме надежду проскользнуть в темноте в комнату Ксеноклеи. Но через несколько минут вернулся Соклей, а затем и сам Протомах. Ну и ладно, подумал Менедем. Соклей выглядел довольным собой.
— Я ходил по полису, говорил с врачами, — сказал он. — Продал много бальзама из Энгеди.
— Euge, — сказал Протомах.
— Вот уж дейстительно, молодец, — добавил Менедем. — А сколько бы еще ты продал, если бы не тратил время на болтовню с врачами об их ремесле?
Покраснев, Соклей возразил:
— В беседах с ними я учусь. Это занимает не так много времени, и однажды я смогу помочь какому-нибудь заболевшему или поранившемуся моряку.
Ему нравилось исполнять на «Афродите» обязанности врача. Много ли он принес этим пользы — другой вопрос. Но и польза от любого другого врача зачастую спорный вопрос. К счастью, большинство гребцов были молоды и здоровы.
— Нет ничего плохого в разговорах на профессиональные темы, — заметил Протомах. — Я так много узнал, болтая со строителями и скульпторами, что порой думаю, что мог бы возвести храм или высечь статую для него. Скорее всего я ошибаюсь, но правда так думаю.
— Менедем скорее станет разговаривать о делах с гетерами, — лукаво сказал Соклей.
— Уж конечно я лучше поговорю об их ремесле, чем о наилучшем лечении обморожения или искривления пальцев ног, — заявил Менедем. — Если ты предпочитаешь одно другому, так это твое личное дело.
— Для всего на свете есть свое время и место, — сказал Соклей. — Но я не думаю о девушках каждое мгновение.
Протомах погрозил ему пальцем.
— Мне кажется, ты слишком строг к своему брату, о наилучший. Насколько я вижу, Менедем не гоняется за женщинами днями и ночами напролет, как некоторые мои знакомые. — Последовало долгое, очень долгое молчание. Соклей разглядывал потолок, Менедем — пол. Наконец, на несколько биений сердца позже, чем следовало, Соклей сказал:
— Что ж, возможно, ты прав.
— Конечно, я прав, — к великому облегчению Менедема, Протомах ничего не заметил. — Я знаю, какой бывает родня. Мы с братом до сих пор ссоримся при каждой встрече, а что касается одного из моих зятьев...
Он закатил глаза.
— Зятья! Oimoi! Во имя собаки, ты прав! — воскликнул Соклей и принялся рассказывать проксену о некоторых поступках Дамонакса. Протомах сочувственно слушал, и неловкий момент миновал.
Никогда доселе Менедема не хвалил за умеренность с женщинами обманутый им муж. Родосец считал себя достаточно закаленным, но это его смутило. Все равно, что тебя похвалит за честность человек, чей дом ты только что ограбил.
Через три дня родосцы и Протомах собирались ужинать, когда кто-то забарабанил в дверь.
— Кто там? — раздраженно спросил Протомах. — Кто бы там ни был, зачем он пришел именно сейчас, когда я чувствую запах свежеприготовленной рыбы?
— У некоторых нет никакого понимания, — согласился Менедем, который предавался своей страсти к опсону с не меньшим рвением, чем прочим своим страстям, и гораздо более открыто. Но вместо какого-то зануды, которому приспичило посплетничать с Протомахом — Менедему вспомнился друг его отца Ксанф — это оказался Евксенид из Фазелиса.
— Радуйтесь, родосцы, — сказал он. — Это ваши лучшие туники? Полагаю, они подойдут. Деметрий приглашает вас на ужин, и я вас туда отведу. Пойдемте со мной, оба.
— Ты сдержал слово! — выпалил Менедем.
— Конечно, сдержал. Вы хорошо обошлись со мной, и меньшее, что могу, это отплатить вам тем же. Пойдемте. Нельзя заставлять его ждать.
— Пойдемте, — отозвался Соклей. — Только позволь, я захвачу с собой оставшиеся трюфели... — Евксенид нетерпеливо переминался с ноги на ногу, пока Соклей бегал за трюфелями.
— Такой замечательный опсон, и придется мне есть его вдвоем с женой, — сказал Протомах.
Не похоже, чтобы он расстроился. Скорее, он был похож на человека, которому боги послали предлог стать опсофагом.
Евксенид вышел из дверей, родосцы за ним. Несмотря на то, что пробыл в Афинах всего несколько дней, Евксенид уверенно продвигался по лабиринту улиц. На одобрительное замечание Менедема он пожал плечами и сказал:
— Я же говорил, у меня хорошее чувство направления.
После этого Менедем ожидал, что Евксенид заблудится, но этого не произошло. Он привел родосцев в большой дом к северу от акрополя. Вход охраняли вооруженные македоняне. Один из них что-то сказал Евксениду, Менедем не смог разобрать его слов. Евксенид из Фазелиса не только все понял, но и ответил на том же диалекте. Телохранители расступились.
Впуская родосцев внутрь, Евксенид заметил:
— Здесь жил Деметрий Фалерский, пока не решил... куда-то переехать.
— Подождите здесь немного, о наилучшие, — сказал им раб, поспешно ушел и вскоре вернулся. — Все в порядке, пойдемте.
Войдя во внутренний двор, Менедем заметил очень хорошенькую девушку, быстро скрывшуюся на лестнице, и задался вопросом, чем они с Деметрием только что занимались. Соклей предупредительно кашлянул. Менедем обиженно посмотрел на брата. Убиться, спрыгнув со скалы, будет быстрее и безболезненней, чем позволить сыну македонского маршала обнаружить интерес к его любовнице.
Деметрий возлегал в андроне с чашей вина.
— Радуйтесь, родосцы, — сказал он, когда Евксенид представил Менедема и Соклея. Деметрий был весьма крупным, сильным, и, возможно, самым красивым мужчиной из всех, кого видел Менедем — который и сам был красив. Как родосец уже заметил в театре, у Деметрия был выдающийся подбородок решительного человека.
К нему прилагался широкий, чувственный рот сластолюбца, длинный прямой нос и резкие скулы, грива светло-каштановых волос и мраморно-зеленые глаза.
— Простите, что не встаю, — продолжил он, — но я поправляюсь от лихорадки.
— Да-да, я видел, как она только что отступила, — любезно заметил Менедем.
Соклей снова кашлянул, на этот раз от ужаса. Но Деметрий расхохотался, запрокинув голову:
— Ловко, очень ловко. Мой отец мог бы так пошутить, — его голос, когда он не вещал в театре Диониса, был необычайно мелодичен. Боги благословили его всем, что они могут дать человеку. Он жестом указал Соклею и Менедему на ложа по обеим сторонам от его собственного, а Евксениду на еще одно. Раб принес вина.
— Я обнаружил в погребах Деметрия Фалерского несколько амфор вина с Тасоса, — сказал им сын Антигона. — Как северянин, я люблю северные вина.
Вино было сладким, как мед. Настолько сладким, что Менедем подумал, может, в него и правда подмешали мед. Виноделы с Тасоса иногда так делали. И оно было неразбавленное.
— О благороднейший, нельзя ли принести чашу для смешивания и воду? — спросил Соклей. — Иначе твоим людям придется тащить нас домой на себе.
Деметрий снова рассмеялся.
— Как пожелаешь, хотя разбавлять вино мне кажется такой же глупостью, как тебе — пить неразбавленное. Если хочу воды, я пью воду, если хочу вина — пью вино. Понемногу того и другого? Кому это нужно?
Менедему хотелось обругать Соклея за то, что тот вел себя, как старуха. Он обдумал, не продолжить ли пить свое вино, не добавляя воду, но так его брат будет выглядеть еще хуже. А Деметрий был крупным мужчиной, привыкшим к неразбавленному вину.
Менедем был намного меньше, и обычно пил разбавленное. Если безнадежно надраться, в то время как хозяин останется трезв, это не возвысит его в глазах македонянина.
И поэтому, когда Соклей смешал вино с водой один к двум — немного крепковато, несомненно, в знак уважения к Деметрию, — Менедем пил его вместе с братом. Евксенид из Фазелиса пил свое тасосское без воды. Но он был солдатом и уже успел привыкнуть к македонским обычаям.
Они немного поболтали. Деметрий обладал живым умом и даром — если его можно так назвать — к каламбурам, от которых Менедем смущался, и даже Соклей пару раз застонал, хотя и сам был неплох в подобных играх.
— Если считаете меня испорченным, вам нужно послушать моего отца, — с задумчивой улыбкой произнес Деметрий. — Когда он начинает, сильные мужчины убегают с криками, уж поверьте мне.
Его привязанность к Антигону казалась искренней. Деметрий был одним из самых могущественных людей в Элладе — нет, во всем цивилизованном мире — и при этом любил и слушался отца. Менедему, ссорившемуся с отцом с тех пор, как начал ломаться голос, это казалось весьма странным.
Когда снаружи сгустились сумерки, раб зажег в андроне факелы и лампы. Другой принес поднос с самым лучшим, самым белым хлебом, который когда-либо видел Менедем. Хлеб был еще теплый, и такой легкий и воздушный, что родосец подивился, как он не улетает с подноса, как пух одуванчика.