— Я рад, что ты так думаешь, и я с тобой согласен, — с искренним облегчением улыбнулся Соклей. Они с отцом ладили намного лучше, чем Менедем с дядей Филодемом, за что Соклей неустанно благодарил богов, но все равно он нервничал, когда самостоятельно совершал серьезную покупку на Родосе.
— Это же не единственный камень, что ты купил? — спросил Лисистрат.
— Конечно, нет, — Соклей сказал точный вес до гемиобола.
Отец моргнул, затем улыбнулся.
— Мне следовало бы знать, что ты дашь точный ответ. А сколько именно ты заплатил? Я полагаю, остальные камни такого же качества, как этот?
Соклей склонил голову.
— Думаю, да. Я заплатил две мины сорок пять драхм за все. Химилкон хотел три мины и не согласился уступить больше.
— Две мины сорок пять драхм, — задумчиво проговорил Лисистрат, будто пробуя слова на вкус. Он посмотрел на небо, беззвучно шевеля губами. Он был не таким педантичным в подсчетах, как Соклей, но имел больше опыта и, возможно, лучшую интуицию. Спустя полминуты он снова улыбнулся.
— Euge! Отлично сработано, особенно если вы отправитесь следующей весной в Александрию. Возьмете там хорошую цену.
— Именно об этом я и думал, заключая сделку, — просиял Соклей. — Я рад, что ты одобряешь.
— В Египте полным-полно золота и всевозможных драгоценных камней. Я помню те великолепные изумруды, что раздобыл твой двоюродный брат пару лет назад. Но никогда не слышал, чтобы там был янтарь. Ювелиры оближут вас с ног до головы как псы, которым показали кусок мяса.
— Прекрасная картина, — сказал Соклей, и Лисистрат рассмеялся. — Мы получим остальные, когда принесем Химилкону серебро. Он тоже говорил о том, чтобы везти янтарь в Александрию. Но я больше доверяю твоим словам.
— Я немного удивлен, что он позволил тебе взять янтарь домой, — сказал отец.
— Он сказал, что делает исключение для меня, и особенно для тебя, — ответил Соклей. — Я принял это за обычную финикийскую лесть, но, возможно, ошибся.
— Что ж, я польщен, что Химилкон настолько нам доверяет, — отозвался Лисистрат. — Мы давно ведем с ним дела, и он знает, что на нас можно положиться. Если на то пошло, на него тоже можно положиться, если не выпускать его из виду.
— Да уж! — воскликнул Соклей. — Стоит только вспомнить, как он скупил весь папирус в городе и обобрал меня... Это было на редкость умно, жаль, что я сам не додумался до такого.
— Он хитер, это уж точно. Но если эллин не может выстоять против финикийца, когда речь идет о торговле, что ж, тогда он не заслуживает этого названия, вот и все, — Лисистрат помолчал, затем сменил тему. — Как дела у твоего брата?
— У Менедема? Думаю, хорошо, хотя я мало виделся с ним в последние дни. А что?
— Я разговаривал с ним сегодня днем, когда ты был в гавани, он какой-то сам не свой. Приходилось все по два раза переспрашивать, будто он вообще меня не слушал. Он выглядел встревоженным, и теперь я о нем беспокоюсь.
— Судя по тому, как ты описал, полагаю, что у него не сложилась очередная интрижка или чей-то муж обнаружил, что он вынюхивал, где не следует, — задумчиво произнес Соклей. — Мне случалось и раньше наблюдать его в такие периоды. В позапрошлый мореходный сезон он с превеликой радостью покинул Родос и пришел в себя только через несколько недель. Помню, как я его про это расспрашивал, но он ничего не отвечал. Что само по себе уже странно, ведь обычно он любит бахвалиться. Что бы с ним тогда ни случилось, для него это был сильный удар. Может и сейчас то же самое.
— Да, возможно, — так же задумчиво сказал отец. — Вполне возможно. Я рад, что у тебя хватает ума не бросаться очертя голову в глупые любовные интрижки, клянусь собакой.
— Спасибо, отец. — Лисистрат положил руку на плечо сына, Соклей накрыл ее сверху своей ладонью. — И спасибо, что не затыкаешь мне рот, как дядя Филодем Менедему.
— Филодем хочет, чтобы все было как полагается. Он всегда таким был, — лицо Лисистрата на мгновение стало жестким. — Пока у него не появился сын, он набрасывался на меня. Это одна из причин, почему я не держу тебя на таком коротком поводке, как он Менедема. И по природе я более покладистый, чем он. Я знаю, что все и всегда не может идти, как полагается, и пытаюсь не дергаться из-за этого, как Филодем. И ты более уравновешенный, чем твой двоюродный брат, хвала богам за это.
— Хвала богам, что мы ладим, каковы бы ни были этому причины, — сказал Соклей. — Каждый раз, когда думаю о Менедеме и дяде Филодеме, вспоминаю, как мне повезло.
— Нам повезло, — поправил Лисистрат. Соклей улыбнулся. Он не возражал против этой поправки.
***
«Вот, я получил то, что давно хотел, — думал Менедем. — Отчего же я не счастлив?»
Понять причину было не сложно — после ночи праздника он больше не мог встречаться в Бавкидой, рядом вечно находился отец или кто-то из рабов.
Пару раз Менедем посетил бордель, но визиты не приносили настоящего облегчения, ведь заняться любовью с той, кого любишь, совершенно не то, что со шлюхой.
Отец тоже заметил, что он хандрит, хоть всего и не понимал. Даже высказал нечто вроде сочувствия: «Если муж пока на месте, сынок, тебе следует держаться достойно, пока он не отлучится опять. Ни к чему крутиться рядом как сука, у которой только что утопили щенков.»
Менедем как раз ел оливки в андроне. Собирался выплюнуть косточку, но услышав совет отца, подавился. Филодем похлопал его по спине. Косточка пролетела через всю комнату, и Менедем прохрипел: — Спасибо, отец.
— Не за что, — сказал Филодем. — Этак можно и задохнуться, если будешь неосторожен и не повезет. Или ты не об этом?
— Ну... обо всем, — сказал Менедем.
Вздохнув, Филодем продолжил:
— То, как ты тут бродишь, бормочешь обрывки стихов, когда думаешь, что тебя не слышат, как ты... Да многое указывает на то, что ты влюблен в свою последнюю женщину, кто она там. Само по себе прелюбодеяние скверно, однако, любовь еще хуже, от нее ты глупеешь. А я не хочу, чтобы ты навлек неприятности на себя, тем более, на нашу семью.
Может быть, поговорив с тобой, я удержу тебя от еще больших глупостей. Возможно. Во всяком случае, я на это надеюсь.
«Он в самом деле заботится обо мне, — с немалым изумлением понял Менедем. — Он просто часто не знает, как это показать, и это выливается в гнев — ведь я веду себя не так, как он хочет. Но он обо мне беспокоится. И что мне теперь с этим делать?»
Он устыдился. Одна только мысль о том, что он хочет жену отца, годами вызывала в нем стыд, но все-таки не остановила. И все это время ему казалось, что отец об этом догадывался — он так обращался с ним...
Ох, если бы это было неправдой, если бы он хоть мог притвориться... И Менедем разрыдался. Он такого не ожидал — только что был в порядке, ну или ему так казалось, а следующий момент слезы полились по щекам.
—Ну, ничего, ничего, — смущенно произнес Филодем, растерянный не меньше сына. — Не может быть, чтобы все так плохо.
— И еще хуже, — сдавленно сказал Менедем. Начавшись, слезы останавливаться не хотели. Он видел перед собой не отца, а смутную, расплывающуюся фигуру.
— Вот видишь, что любовь с тобой делает, — голос Филодема звучал, как ни странно, не возмущенно и не насмешливо. Он обнял Менедема — сурово, но ласково. — Ты думаешь, со мной подобного не случалось? Ошибаешься.
Но Менедем был уверен, что ничего подобного с отцом не случалось — ведь дед не женился во второй раз после смерти бабушки. Представить отца влюбленным — трудное дело.
— Случалось, значит? — слабым голосом спросил он, пытаясь остановить рыдания.
— О да, да, — сказал Филодем. — Правда, она была гетерой, а не чьей-то женой, я не так глуп, как ты, — даже в утешении он не мог не добавить колкость. Он продолжил: — Звали ее Архиппа, для меня даже солнце вставало и заходило только над ней. Это было еще до твоего рождения, понимаешь, прежде чем я женился на твоей матери.
Теперь, когда Филодем глядел в прошлое, и черты его, и голос смягчились. Менедем увидел, как похож отец на дядю Лисистрата. Сходство было трудно заметить раньше, потому что суровое лицо Филодема контрастировало с добродушным видом младшего брата.
После краткого молчания Менедем спросил, что случилось, и к отцу вернулся обычный угрюмый вид.
— Я же сказал, что это была гетера, — ответил он, — она привыкла брать, что могла. Когда я давал ей больше, чем кто-то другой, она любила меня, а вернее, говорила, что любит. Но потом связалась с хлыщом, у которого полно золота и большое имение на восточном побережье... ну, тогда она даже имя мое забыла. Но в конце концов, она и его предала. А теперь они оба мертвы, и соперник мой сыновей не оставил. А я живу, и мой род продолжается, — со сдержанной гордостью заключил он — наивысшая похвала, когда дело касалось Менедема.
— Ты мне никогда про это не говорил, — сказал Менедем. — Я теперь понимаю, почему ты так беспокоишься о моих отношениях с женщинами.