— Стерлинг сказал, что мне нужно быть— я поднимаю руки в саркастическом жесте цитаты — «присутствовать, чтобы спланировать свадьбу и насладиться медовым месяцем».
Я провожу большим пальцем по маленькому розовому шраму от того места, где я порезала себя огромным бриллиантом на пальце. Мне действительно стоит снять кольцо. Я даже хочу снять его. Не Стерлинг удерживает меня от этого. Просто у меня есть глубокое чувство, что как только я его сниму, все в моей жизни изменится. Я стану новой собой, и ничто больше не будет выглядеть прежним. Моя семья. Мое воспитание. Все, что я узнала.
И это пугает меня.
У Джаспера лопается челюсть, и кожа на его костяшках пальцев истончается под давлением, которое он оказывает на руль.
— Вальдшнеп, черт возьми.
Я фыркаю от смеха. Вальдшнеп.
— И что ты собираешься делать? — Кончик его языка застревает между его прямыми белыми зубами, как будто он кусает их, чтобы не сказать больше.
— Как ты думаешь, что мне следует сделать?
Его рот кривится.
— Санни, последнее, что тебе нужно в твоей жизни, — это еще один мужчина, который говорит тебе, что делать.
Я вздыхаю и отворачиваюсь, чтобы посмотреть на темные поля, мелькающие за пассажирским окном. Я бы убила, чтобы Джаспер Жерве сказал мне, что делать. Тот факт, что он не думает, что должен, заставляет меня хотеть этого еще больше.
Мне нужен кто-то, кто возьмет на себя ответственность, но с учетом моих интересов. Не бизнеса. Не восприятия. Меня. Моих потребностей.
— Что бы сделал Бо? — бормочу я себе под нос.
Я не хочу говорить это достаточно громко, чтобы Джаспер меня услышал, поэтому я начинаю, когда Джаспер отвечает:
— Он бы вылез из уклонения и пошел бы что-то делать для себя.
Глава 9
Джаспер
Кейд: Почему бы тебе не присоединиться к нам за ужином в ближайшее время?
Ретт: Пиво завтра?
Роман: Если тебе нужно поговорить, я всегда рядом. Береги себя.
Я сворачиваюсь в своей детской кровати, сворачиваюсь в плотный клубок, как будто у меня похмелье. Как будто я просто лежу тихо и спокойно, мне не будет больно.
Но потом я вспоминаю, что мой брат пропал, и все болит.
Я даже не хочу об этом думать. Я хочу засунуть его в тот же угол, где я держу свою сестру Дженни. Но это не работает. Моя психологическая игра сейчас — дерьмо, что я доказывал снова и снова на льду в последнее время.
Годы непрерывной спортивной терапии, чтобы отточить мой разум, чтобы справиться с давлением моего положения, и все это рушится одним быстрым ударом в основание. Эти навязчивые мысли, похожие на виноградную лозу, подкрадываются и грозят задушить меня.
Я попытался сделать упражнение, которое всегда работало для меня. Четыре секунды — это все, что я даю себе, чтобы подумать о темных мыслях. Я впитываю их, но только четыре секунды. После этого я переключаюсь на представление себя, надирающего задницы, играющего как можно лучше и совершающего сейв, достойный лучших моментов. А затем я думаю о чем-то совершенно другом.
Всего четыре секунды страха, грусти или сомнений. Четыре секунды безумия. Это все, что я позволю.
Но больше нет. Прямо сейчас я сижу с этими темными мыслями, как будто они старый друг.
Я толкаюсь, чтобы сесть, подушечки моих пальцев погружаются в слишком мягкий матрас. Когда мы приехали, в доме было тихо. Каждый прятался по своим углам, чтобы справиться с этим по-своему.
У Ретта есть Саммер.
У Кейда есть Уилла.
У Вайолет есть Коул.
Кажется, у каждого Итона есть кто-то, на кого можно опереться. Кроме меня. И Харви. Вот почему я так долго здесь. Я не могу смириться с мыслью о том, чтобы оставить его совсем одного в этом доме после того, как он убедился, что я не совсем одинок в подростковом возрасте.
Все, о ком я заботился в жизни, так или иначе остались во мне — теперь это часть моей персоны. Я не могу контролировать, кто уходит, но я могу контролировать все остальное до такой степени, что моя тревога не калечит меня.
Но это? Это опустошает меня, и я не могу контролировать дерьмо.
— Блядь! — реву я, как раз поворачиваясь и ударяя кулаком по обоям гипсокартона рядом со мной.
Низкий, всхлипывающий звук вырывается из моих легких, когда боль пронзает костяшки пальцев. Я пожимаю руку и внутренне ругаю себя. Сколько мне, черт возьми, лет? Бью стену, как разъяренный маленький подросток.
Моя дверь распахивается, и стройная фигура Слоан вырисовывается в открытом дверном проеме.