Я положил блокнот ему на колени. Вложил ручку в непослушные пальцы.
— Пиши.
— Что… писать…
Я наклонился ближе, глядя ему прямо в глаза.
— Пиши: «Я больше не могу так жить. Ингрид постоянно изменяет мне. Она была всем для меня, а теперь у меня ничего не осталось. Простите».
Его рука вздрогнула. Даже сквозь пелену яда и алкоголя где-то в глубине его сознания он понимал, что происходит. Понимал, что это конец, но воли сопротивляться не осталось. Об этом я позаботился.
Ручка заскрипела по бумаге. Буквы выходили кривыми, неровными, как у ребёнка или у человека, напившегося до потери сознания.
Когда он закончил, я взял блокнот и прочитал написанное. Коротко, сбивчиво, отчаянно. Именно так и выглядят настоящие предсмертные записки.
— Отлично, Давид. Ты хорошо поработал. Осталось совсем чуть-чуть.
Я положил блокнот на журнальный столик, на видное место. Рядом поставил недопитую бутылку виски и сверху небрежно водрузил стакан, в котором ещё плескалось виски.
Теперь нужно заняться финальным актом моего театрального представления. Люстра, висящая в гостиной, была массивной, с множеством хрустальных подвесок. Но куда важнее то, что она висела на мощном металлическом крюке, вбитом в потолочную балку. Такой крюк спокойно выдержит вес человека.
— Встань, — скомандовал я, направляя потоки энергии. — Иди в спальню и принеси простыню.
Давид подчинился. Его ноги заплетались, он дважды чуть не упал, но всё же дошёл до спальни и вернулся с чёрной атласной простынёй в руках.
— Сделай петлю. Уверен, ты знаешь как.
Он действительно знал. Руки двигались почти автоматически, скручивая ткань, завязывая узел. Похоже, это не первая его петля и, возможно, не первый повешенный.
— Встань на стул. Привяжи конец к крюку.
Давид влез на тот самый стул, на котором до этого сидел я. Потянулся вверх, привязывая простыню к крюку люстры. Хрустальные подвески зазвенели от его движений.
— Хорошо. Теперь спускайся и замри.
Он слез со стула. Стоял посреди комнаты, глядя в пустоту. Петля покачивалась над его головой. А я аккуратно удалил все иглы. Следы от них сойдут очень быстро, особенно если им немного помочь, что я и сделал.
— Теперь сходи на кухню и возьми самый острый нож.
Через несколько мгновений его покачивающееся тело стояло передо мной, сжимая в руке нож.
— Теперь слушай внимательно. Ты разрежешь себе вены. На обеих руках. Вдоль, от запястья к локтю. Глубоко. Ты знаешь, как это делается правильно?
— Знаю…
— Хорошо. После этого ты влезешь на стул, наденешь петлю на шею и шагнёшь вниз. Ты понял?
— Понял…
Я отступил на шаг, наблюдая.
Давид поднял левую руку. Приставил лезвие к запястью. Сталь вошла в плоть легко, почти без сопротивления, несмотря на укреплённое С-ранговое тело. Кровь хлынула тёмной струёй, заливая пол.
Он не только не вскрикнул, но даже не поморщился. Лунник делал своё дело, отключая болевые ощущения вместе с волей.
Второе запястье — и ещё одна тёмная струя. А я в это время шептал старую молитву в память о мальчишке, чьё тело я занял, и вспоминал, как когда-то шептал её же, когда отомстил за свой народ.
Давид выронил нож, который глухо стукнулся о ковёр, оставляя кровавые пятна на светлом ворсе. Шатаясь, он подошёл к стулу и влез на него. Кровь капала с его рук, оставляя дорожку на полу.
Дрожащими руками, с которых текла кровь, он взял петлю и надел её на шею, а потом затянул узел.
На секунду наши глаза встретились. И в его взгляде — впервые за всё время — я увидел понимание. Настоящее, полное понимание того, что происходит. Всё-таки его регенерация оказалась поистине впечатляющей.
Так что он знал, что умирает. Знал, кто его убивает. И, самое главное, не мог ничего сделать.
— Прощай, Давид, — сказал я негромко. — Передавай привет Ингрид. Скоро она к тебе присоединится. Я всегда плачу свои долги.
Его губы дрогнули. Кажется, он хотел что-то сказать. Может быть, проклясть меня. Может быть, умолять о пощаде.
Но я уже отвернулся. Позади раздался звук падающего стула и короткий хрип.
Тень внутри татуировки удовлетворённо заурчал, чувствуя угасание чужой жизни. Охота завершена. Добыча взята. От него исходило расстройство, что он не вонзил клыки в этого двуногого. Ничего, у тебя ещё будет возможность. У таких, как я, всегда много врагов.
Жестокая смерть Давида почти вернула мне всю энергию, что я потратил на Нити Кукловода.
Прежде чем уйти, я прошёлся по квартире ещё раз. Проверил, не оставил ли следов. Предсмертная записка на столе. Полупустая бутылка виски рядом. Тело в петле, с разрезанными венами. Классический суицид на почве несчастной любви. Ничего подозрительного.