1.10
ВОПРОС.
Зачем Пушкин сделал своего Сальери аскетом?
ПРИМЕР.
ОТВЕЧАЕТ В. СОЛОВЬЕВ (1974 г.).
Его аскетизм это не эгоистическая и не альтруистическая, но скорее идеологическая жертва. Он жертвует собой ради идеи. И он знает цену своей жертве, поэтому жертвуя Моцартом, он совершает жертвоприношение уже во второй раз.
МОЙ КОММЕНТАРИЙ.
Я согласен, что аскетизм у Сальери ради идеи. Только разве может быть аскетизм эгоистическим?
Эгоизм находится на полюсе парных оппозиций идеалов, он в самом низу нижнего перегиба Синусоиды идеалов. И сродство имеет с жизнелюбием. А самоотверженность — само–отверженность — находится на противоположном полюсе: там, где альтруизм и коллективизм.
Другое дело, что есть вылет с Синусоиды вниз, в суперэгоизм, в сверхчеловеческое и т. п.
И еще иное дело, что человек с, так сказать, нижнего перегиба Синусоиды для исповедующих идеалы, соответствующие любой другой точке Синусоиды, представляется самым безыдейным. Самый злой сатанист выглядит идейным по сравнению с обыкновенным эгоистом, которого сатанист назовет животным и будет почти прав. Сатанист, сверхчеловек, суперэгоист и с собой может покончить ради идеи (Вертер, герои Оссиана), а простой эгоист — никогда.
И Соловьев, наверно, близко к сатанистам и хочет поместить Сальери: «Достоевский в «Бесах» дал вариант этой сверхчеловеческой воли в Кириллове; интересно, что философское самоубийство Кириллова приводит к гнусному убийству Шатова. Взаимосвязь эта дана и у Пушкина, но в одном герое, потому что Сальери — самоубийца не только потенциальный, осьмнадцать лет носящий с собой яд — «последний дар моей Изоры», но и всамделишный, реальный самоубийца. Первое убийство Сальери совершено давно: «Звуки умертвив, музыку я разъял, как труп». Первое убийство — убийство музыки, второе, как следствие, — убийство себя, потому что Сальери убил в себе музыку; и третье — убийство Моцарта».
А ведь против кого Достоевский написал «Бесов» и вывел там таких отрицательных героев, как Кириллов? — Против социалистов. (В средней школе при социализме за то Достоевский одно время даже был исключен из программы обучения литературе.) Достоевский сам был социалистом. И его за то сослали. Не из–за ссылки, не из страха — но Достоевский разочаровался в мирском, так сказать, социализме. Разочаровался — ради другого очарования: христианского социализма. И какие бы угрызения совести по отношению к бывшим братьям по борьбе его ни мучили, ему хотелось своих новых врагов поместить как можно дальше от Бога. Ну так кто же дальше от Бога, чем бесы?
Но ведь, трезвее глядя, ингуманисты от коллективизма разве не лучше бы ему пригодились — те, чьи идеалы — на вылете вверх с Синусоиды?
Для Соловьева в 1974 году, как и для Достоевского, наверно тоже еще не наступили трезвые времена. Но то, что за аскетизм Соловьев сравнил Сальери с социалистами Достоевского, — для меня очень ценно. Не я первый, не я один…
Есть еще одно извинение для смешивающего суперэгоистов со сверхколлективистами: те иногда в мгновение превращаются один в другого и наоборот (как Вертер — помните? — перед самоубийством). Но аналитик должен же понимать, что тут действует правило «крайности — сходятся» и делать ударение на «крайностях», а не — не различать бесов суперэгоизма от экстремистского социалиста Кириллова и якобинца от музыки пушкинского Сальери.
1.11
ВОПРОС.
Зачем Пушкин применил слово «херувим» в сальериевской характеристике Моцарта?
ВОПРОС.
Зачем в трактире слепой музыкант играет арию «voi she sapete»?
ОТВЕЧАЕТ ВОЛЬПЕРТ А. И. (1977 г.).
Есть глубокая закономерность в том, казалось бы, незначительном факте, что из всего богатства мировой оперы Пушкин выбрал для исполнения трактирным скрипачом именно знаменитую канцону Керубино «voi she sapete». Тут отражен и демократизм творчества Моцарта, произведения которого знает народ, и близость образа Керубино человеческому облику Моцарта (а также Бомарше и Пушкина). Отзвук этой характеристики слышится в сетовании Сальери: гениальность дается «не в награду… трудов»,